О Сладость Дней Минувших
*архивы *воспоминания *письма
Проза Бокова
Статьи Заметки Отзывы Дневниковое (жж)
Качели судьбы. Альманах самиздата Москва, 1974
Imago Spirito Фотовыставка Н о в о с т и N e w s
Si vous parlez français or English und auch Deutsch

Гости дорогие

на бумажной основе

"Новый Журнал" "Мосты" "Крещатик" «Зеркало»
Штучки и штукенции

Заметки три

Еще раз

Были во Франции классы и партии, их представлявшие на арене. Была компартия – и за ней где-то вдали – советская армия. Компартия ныне исчезла вследствие распада совка. Осталась борьба рычагов власти в сократившемся государстве: группа промышленников – умеренных националистов, привязанных к территории, – и финансов, глобальных и международных в силу природы продукта, денег, родины не имеющих – соединившихся весьма натурально с социалистами, тоже глобалистами в силу остатков марксистской «теории». В этой борьбе финансы сильнее промышленности, ибо она к ним привязана, финансы суть необходимая часть ее социального бытия; у финансов же есть своя собственная зона действия… Финансы из инструмента превратились в часть тела, из органа – в голову. ((В медицине это иногда называется раком. Болезни общества возможны, мы это знаем после коммунизма и нацизма. ))

*
Сон

Наподобие монгольфьера, воздушный шар, но вместо шара – сетка, сеть, наполненная мыльными пузырями. И не корзина, а скорее привязанный за четыре угла ковер или брезент. Тут же Ирина и незнакомые люди, мы летим над Марсовым полем. Я знаю, что мыльные пузыри в сетке – это «научные гипотезы». Они уменьшаются в числе, исчезая, и Ирина говорит: «Что же ты? Один раз мы уже разбились». У меня оказывается в руках огнетушитель, я открываю кран, из него вырывается ручей пузырьков, и они поднимаются в сетку, увеличиваясь в размере, и наполняют ее. Всё очень спокойно, никакого страха. (проснувшись в четыре утра и заснув)

*
Переписка Марии Башкиртсефф и Мопассана:
всего десять писем, зима и весна 1884. Какая женщина. Ум, стиль, очарование… Ведь надо же… А ее дневник – это Пруст… с той разницей, что Пруст вспоминает, а она работает с сырым материалом… Если б Провидение подарило ей еще жизни – неизвестно, кто был бы Прустом…
Ее впечатления жизни не имели времени приобрести нужную консистенцию.

((Сцилла и харибда прозаика – непосредственность и вторичность, которых не минует журналистика и почти вся современная проза, представляющая собою смесь злободневности и начитанности.))

Dnevnikovoe

*
Ощущение подвешенности/невесомости в конце 60-х, в разговоре с убежденными сторонниками совка: их высказывания ни на чем не основаны, они говорят так, потому что им сказали так говорить. Ни логики, ни практики, ни фактов. Они живут в мире фантазии. И однако не безобидной: когда они чувствовали, что их аргументы кончаются, начинались скрытые угрозы поговорить в другом месте.

Пойти «навстречу» – взять инициативу к отношениям – неизбежно потом интересоваться/волноваться о судьбе этой инициативы.

В юности – интерес к тому, что люди думают о вещах и об отношениях; затем внимание сдвигается к самим вещам (а уже встроены в сознание «мартышкины очки» образования); в старости начинается обобщение (философствование)…

Утреннее изнеможение, несмотря на хороший (и сладкий) сон. Вероятно, это и есть старость.

Старение: все больше вещей должны – хотелось бы – сделаться сами, без моего участия. Разум признает их необходимость – или, по крайней мере, законность – во избежание осложнений – или хотя бы привычную повторяемость их, однако тело и я к ним безразличны. Потому ценны и освежающи миги, когда части собираются в целое. При виде, например, велосипедистки, вдруг весело – трезвоня звонком – обогнавшей меня и умчавшейся, крутя педалями так, что лишь мелькали загорелые икры и бедра. Невозможно не устремиться следом, надеясь на светофор, который загорится красным светом. После пяти минут гонки замедлить естественно ход, потеряв дыхание, и, взглянув случайно в витрину лавки, увидеть в стекле отражение карикатуры Домье.

Чтобы закончить с теориями Соломона Волкова

Полемическое напряжение, вызванное «эстетической программой Сталина» Соломона Волкова, упало. Теперь можно спокойно присмотреться к его писаниям, попробовать определить их тип и место.

По-видимому, главная их характеристика – обсценность. Этим словом приходится транскрибировать obscenity, obscénité, Obszönität европейских языков. Словари переводят их на русский как непристойность, похабщина, сквернословие, иногда уточняя – похабщина с оттенком инвективы, провокации. Наиболее обобщающ и абстрактен был бы термин похабщина, если бы не слышались в нем «грубое и непристойное описание интимных отношений».

*
«Для меня шолоховские письма – это художественные произведения, – говорит Соломон Волков ("Новый Журнал", Нью-Йорк, №262, с. 319). – Еще важнее, что он адресовал их человеку, который мог что-то изменить и который после написал свою знаменитую статью «Головокружение от успехов». В каком-то смысле эти письма сыграли более важную роль и спасли больше жизней, чем если бы он написал нечто антиколхозное, оставшееся лежать у него в столе».

Джугашвили и К° – и Шолохов в том числе – занялись в это время уничтожением крестьянства – последней, единственной и многочисленной опоры – не скажу демократии – но независимости в России… чувства независимости, без которого невозможна никакая инициатива.

Джугашвили осознал в тот момент, что кресло преуспевающего киллера под ним зашаталось, и он написал «знаменитую статью», готовясь свалить свою вину на местных кагебят, – на случай, если соратники, спасаясь от народного возмущения, начнут выбрасывать его на помойку истории. Такой перспективой встревожен и Шолохов.

Волков не задумывается, какие ужасы скрыты за словом «успехов» в названии статьи, – те самые, которые выразил анекдот 60-х годов: «Ради революции вы расстреляли бы триста тысяч человек, товарищ Сталин? – Канешна, Владимир Ильич. – А миллион расстреляли бы? – А чем гаварить, Владимир Ильич. – Э, батенька! Тут-то мы вас и покритикуем!»
Конечно, С. Волков – лишь один из многих авторов такого рода. Весь советский период отмечен обсценностью, интеллектуальной похабщиной. Обсценен Бронштейн в 1921 году, говоря, что «эпидемия тифа помогает нам решать проблему голода». Обсценен командир матросов, разгоняющих Учредительное Собрание: «Караул устал», – в их головы не может поместиться идея государственности на службе общества.

Обсценность – логика, оторвавшаяся от морали, родная сестра цинизма. Она по-своему последовательна, однако не имеет контакта с реальностью человека. Ибо реальный человек – это не тот, который пытает или выдерживает пытки. И не тот, который поет о счастливой свободной жизни, делая вид, что Гулага нет.
Реальный человек – это герой «Феномена человека», известного произведения Тейяра де Шардена.

Обсценность – черта советского мышления. Один олигарх написал в своем жж, что не все было плохо при советской власти. И он прав: в тюрьме не все плохо, – после тяжелого дня, например, тело и душа радуются миске горячей баланды. Однако обсценно оправдывать ею тиранию. Обсценно описывать действительность совка в понятиях, заимствованных из описаний других режимов и эпох. Вот и простое название книги – «Сталин и индустриализация Советского Союза» – обсценно, похабно, цинично, поскольку цели и способы этой «индустриализации» иные, чем, например, в Англии 18-19 веков, откуда пришел сам термин. Детский труд на шахтах – одно из безобразий английской жизни того времени – нечто иное, чем сталинский геноцид.

*
Совок отличался невозможностью индивидуальной карьеры. Продвижение в любой области обусловливалось строгими рамками и формами. Соломон Волков страдал от этого более других, и теперь его страдание юноши вылилось в обсценную теорию «стратегии карьеры» художника или поэта. Волков символически осуществляет свои мечты на других жизнях. Он начал с мелких услуг деятелям культуры, начал с лести, чтобы войти в доверие. Люди, узнавшие жестокость совка на себе, как Ахматова, например, Волкова близко не подпустили. Теперь он им мстит, пытаясь объединить их в одну категорию с их палачами. Это у него «диалектичность».

«Это Ахматова – великая мастерица творить свой персональный миф, – говорит Волков. – Она умудрилась, когда расстреляли Гумилева, при наличии вдовы (она была разведена с Гумилевым) сыграть ее роль» (там же).
«Умудрилась… мастерица» – то есть очень старалась, только об этом и думала… «Сыграть роль вдовы»… – таких ролей, смертельно опасных в те годы, было миллионы. Обсценный взгляд Волкова на культуру не допускает ни глубины, ни нюансов. Его жену не расстреливали, к счастью, – и, к несчастью, Волкову не пришлось почувствовать и узнать, что солидарность с убиваемым ближним меняет к нему отношение, что разрыв между мужем и женой теряет остроту – рядом с расстрелом отца ее ребенка.

Оказывается, о таких простых и очевидных вещах нужно прямо сказать, – в виду этой новой волны старой обсценности совка.

Государство всегда виновато. Вольно ж Соломону Волкову – жертве, может статься, оксюморона своих имени и фамилии, писать «историю культуры от Романовых до утина». Соломон Волков, «мирный» и волк, Соломон волкόв, волчий Соломон, мудрец хищников! Это его драма. Внутренняя жизнь культуры оказалась ему недоступной. Несмотря на знакомство с Тышлером, Шостаковичем, Бродским, Волков был и остался в наружном наблюдении за нею.

Сергей Бычков о Юрии Лопакове

Прочел в "Новом Журнале" порцию твоих воспоминаний. Юра Лопаков умер в конце 1988 года. Я попросил отца Александра, и мы поехали с ним в Томилино. Он причастил Юру, который был уже как овощ. Ведь у него был рассеянный склероз. Мы общались с ним в те годы, он подолгу лежал в больницах, но толку от лечения не было. Его библиотеку отец продал в Московскую духовную академию. Долго торговался.