Русский блоGнот

2013-07-07T07:30:00.000-07:00

2012-12-31T06:58:00.000-08:00

О Сладость Дней Минувших
*архивы *воспоминания *письма
Проза Бокова
Статьи Заметки Отзывы Дневниковое (жж)
Качели судьбы. Альманах самиздата Москва, 1974
Imago Spirito Фотовыставка Н о в о с т и N e w s
Si vous parlez français or English und auch Deutsch

Гости дорогие

на бумажной основе

2012-12-30T07:34:00.000-08:00

"Новый Журнал" "Мосты" "Крещатик" «Зеркало»
Штучки и штукенции

Заметки три

2011-09-02T02:51:00.001-07:00

Еще раз

Были во Франции классы и партии, их представлявшие на арене. Была компартия – и за ней где-то вдали – советская армия. Компартия ныне исчезла вследствие распада совка. Осталась борьба рычагов власти в сократившемся государстве: группа промышленников – умеренных националистов, привязанных к территории, – и финансов, глобальных и международных в силу природы продукта, денег, родины не имеющих – соединившихся весьма натурально с социалистами, тоже глобалистами в силу остатков марксистской «теории». В этой борьбе финансы сильнее промышленности, ибо она к ним привязана, финансы суть необходимая часть ее социального бытия; у финансов же есть своя собственная зона действия… Финансы из инструмента превратились в часть тела, из органа – в голову. ((В медицине это иногда называется раком. Болезни общества возможны, мы это знаем после коммунизма и нацизма. ))

*
Сон

Наподобие монгольфьера, воздушный шар, но вместо шара – сетка, сеть, наполненная мыльными пузырями. И не корзина, а скорее привязанный за четыре угла ковер или брезент. Тут же Ирина и незнакомые люди, мы летим над Марсовым полем. Я знаю, что мыльные пузыри в сетке – это «научные гипотезы». Они уменьшаются в числе, исчезая, и Ирина говорит: «Что же ты? Один раз мы уже разбились». У меня оказывается в руках огнетушитель, я открываю кран, из него вырывается ручей пузырьков, и они поднимаются в сетку, увеличиваясь в размере, и наполняют ее. Всё очень спокойно, никакого страха. (проснувшись в четыре утра и заснув)

*
Переписка Марии Башкиртсефф и Мопассана:
всего десять писем, зима и весна 1884. Какая женщина. Ум, стиль, очарование… Ведь надо же… А ее дневник – это Пруст… с той разницей, что Пруст вспоминает, а она работает с сырым материалом… Если б Провидение подарило ей еще жизни – неизвестно, кто был бы Прустом…
Ее впечатления жизни не имели времени приобрести нужную консистенцию.

((Сцилла и харибда прозаика – непосредственность и вторичность, которых не минует журналистика и почти вся современная проза, представляющая собою смесь злободневности и начитанности.))

Dnevnikovoe

2011-08-29T02:37:00.000-07:00

*
Ощущение подвешенности/невесомости в конце 60-х, в разговоре с убежденными сторонниками совка: их высказывания ни на чем не основаны, они говорят так, потому что им сказали так говорить. Ни логики, ни практики, ни фактов. Они живут в мире фантазии. И однако не безобидной: когда они чувствовали, что их аргументы кончаются, начинались скрытые угрозы поговорить в другом месте.

Пойти «навстречу» – взять инициативу к отношениям – неизбежно потом интересоваться/волноваться о судьбе этой инициативы.

В юности – интерес к тому, что люди думают о вещах и об отношениях; затем внимание сдвигается к самим вещам (а уже встроены в сознание «мартышкины очки» образования); в старости начинается обобщение (философствование)…

Утреннее изнеможение, несмотря на хороший (и сладкий) сон. Вероятно, это и есть старость.

Старение: все больше вещей должны – хотелось бы – сделаться сами, без моего участия. Разум признает их необходимость – или, по крайней мере, законность – во избежание осложнений – или хотя бы привычную повторяемость их, однако тело и я к ним безразличны. Потому ценны и освежающи миги, когда части собираются в целое. При виде, например, велосипедистки, вдруг весело – трезвоня звонком – обогнавшей меня и умчавшейся, крутя педалями так, что лишь мелькали загорелые икры и бедра. Невозможно не устремиться следом, надеясь на светофор, который загорится красным светом. После пяти минут гонки замедлить естественно ход, потеряв дыхание, и, взглянув случайно в витрину лавки, увидеть в стекле отражение карикатуры Домье.

Чтобы закончить с теориями Соломона Волкова

2011-08-26T07:07:00.000-07:00

Полемическое напряжение, вызванное «эстетической программой Сталина» Соломона Волкова, упало. Теперь можно спокойно присмотреться к его писаниям, попробовать определить их тип и место.

По-видимому, главная их характеристика – обсценность. Этим словом приходится транскрибировать obscenity, obscénité, Obszönität европейских языков. Словари переводят их на русский как непристойность, похабщина, сквернословие, иногда уточняя – похабщина с оттенком инвективы, провокации. Наиболее обобщающ и абстрактен был бы термин похабщина, если бы не слышались в нем «грубое и непристойное описание интимных отношений».

*
«Для меня шолоховские письма – это художественные произведения, – говорит Соломон Волков ("Новый Журнал", Нью-Йорк, №262, с. 319). – Еще важнее, что он адресовал их человеку, который мог что-то изменить и который после написал свою знаменитую статью «Головокружение от успехов». В каком-то смысле эти письма сыграли более важную роль и спасли больше жизней, чем если бы он написал нечто антиколхозное, оставшееся лежать у него в столе».

Джугашвили и К° – и Шолохов в том числе – занялись в это время уничтожением крестьянства – последней, единственной и многочисленной опоры – не скажу демократии – но независимости в России… чувства независимости, без которого невозможна никакая инициатива.

Джугашвили осознал в тот момент, что кресло преуспевающего киллера под ним зашаталось, и он написал «знаменитую статью», готовясь свалить свою вину на местных кагебят, – на случай, если соратники, спасаясь от народного возмущения, начнут выбрасывать его на помойку истории. Такой перспективой встревожен и Шолохов.

Волков не задумывается, какие ужасы скрыты за словом «успехов» в названии статьи, – те самые, которые выразил анекдот 60-х годов: «Ради революции вы расстреляли бы триста тысяч человек, товарищ Сталин? – Канешна, Владимир Ильич. – А миллион расстреляли бы? – А чем гаварить, Владимир Ильич. – Э, батенька! Тут-то мы вас и покритикуем!»
Конечно, С. Волков – лишь один из многих авторов такого рода. Весь советский период отмечен обсценностью, интеллектуальной похабщиной. Обсценен Бронштейн в 1921 году, говоря, что «эпидемия тифа помогает нам решать проблему голода». Обсценен командир матросов, разгоняющих Учредительное Собрание: «Караул устал», – в их головы не может поместиться идея государственности на службе общества.

Обсценность – логика, оторвавшаяся от морали, родная сестра цинизма. Она по-своему последовательна, однако не имеет контакта с реальностью человека. Ибо реальный человек – это не тот, который пытает или выдерживает пытки. И не тот, который поет о счастливой свободной жизни, делая вид, что Гулага нет.
Реальный человек – это герой «Феномена человека», известного произведения Тейяра де Шардена.

Обсценность – черта советского мышления. Один олигарх написал в своем жж, что не все было плохо при советской власти. И он прав: в тюрьме не все плохо, – после тяжелого дня, например, тело и душа радуются миске горячей баланды. Однако обсценно оправдывать ею тиранию. Обсценно описывать действительность совка в понятиях, заимствованных из описаний других режимов и эпох. Вот и простое название книги – «Сталин и индустриализация Советского Союза» – обсценно, похабно, цинично, поскольку цели и способы этой «индустриализации» иные, чем, например, в Англии 18-19 веков, откуда пришел сам термин. Детский труд на шахтах – одно из безобразий английской жизни того времени – нечто иное, чем сталинский геноцид.

*
Совок отличался невозможностью индивидуальной карьеры. Продвижение в любой области обусловливалось строгими рамками и формами. Соломон Волков страдал от этого более других, и теперь его страдание юноши вылилось в обсценную теорию «стратегии карьеры» художника или поэта. Волков символически осуществляет свои мечты на других жизнях. Он начал с мелких услуг деятелям культуры, начал с лести, чтобы войти в доверие. Люди, узнавшие жестокость совка на себе, как Ахматова, например, Волкова близко не подпустили. Теперь он им мстит, пытаясь объединить их в одну категорию с их палачами. Это у него «диалектичность».

«Это Ахматова – великая мастерица творить свой персональный миф, – говорит Волков. – Она умудрилась, когда расстреляли Гумилева, при наличии вдовы (она была разведена с Гумилевым) сыграть ее роль» (там же).
«Умудрилась… мастерица» – то есть очень старалась, только об этом и думала… «Сыграть роль вдовы»… – таких ролей, смертельно опасных в те годы, было миллионы. Обсценный взгляд Волкова на культуру не допускает ни глубины, ни нюансов. Его жену не расстреливали, к счастью, – и, к несчастью, Волкову не пришлось почувствовать и узнать, что солидарность с убиваемым ближним меняет к нему отношение, что разрыв между мужем и женой теряет остроту – рядом с расстрелом отца ее ребенка.

Оказывается, о таких простых и очевидных вещах нужно прямо сказать, – в виду этой новой волны старой обсценности совка.

Государство всегда виновато. Вольно ж Соломону Волкову – жертве, может статься, оксюморона своих имени и фамилии, писать «историю культуры от Романовых до утина». Соломон Волков, «мирный» и волк, Соломон волкόв, волчий Соломон, мудрец хищников! Это его драма. Внутренняя жизнь культуры оказалась ему недоступной. Несмотря на знакомство с Тышлером, Шостаковичем, Бродским, Волков был и остался в наружном наблюдении за нею.

Сергей Бычков о Юрии Лопакове

2011-05-16T11:06:00.000-07:00

Прочел в "Новом Журнале" порцию твоих воспоминаний. Юра Лопаков умер в конце 1988 года. Я попросил отца Александра, и мы поехали с ним в Томилино. Он причастил Юру, который был уже как овощ. Ведь у него был рассеянный склероз. Мы общались с ним в те годы, он подолгу лежал в больницах, но толку от лечения не было. Его библиотеку отец продал в Московскую духовную академию. Долго торговался.

Тайна французской души

2011-01-11T06:00:00.000-08:00

*
– И все-таки удивительно, что вы остаетесь с этой женщиной, – сказал я. – Мне случалось замечать взгляды, которые на вас бросают…
– Замечали ли вы взгляды, которые бросаю иногда я? – усмехнулся он без всякого самодовольства. – Но мне хочется сказать вам, в чем дело… По крайней мере, как я его понимаю… Кстати, почему хочется… редко, но все-таки… Вы знаете, институт священства во Франции очень уменьшился… а потребность осталась. Случалось ли вам быть священником?
– Мне? – спросил я себя вслух, удивляясь неожиданному вопросу.
– Скажу вам в двух словах: это жертва. Мало того, что она вышла замуж за обыкновенного – не нужно сгущать краски – монстра. Она ничего в этом не понимала. Случилось так, что монстр попался с поличным. И ей пришлось его обелять, – она уже, впрочем, догадывалась, но ради детей… В ее рассказе меня поразило почти видение – эпизод: чтобы не сойти с ума от одиночества, она танцевала! Ее французский ум искал выход из чего-то безвыходного – и нашел: открыв все окна в квартире, она кружилась в танце и пела !
Он смотрел на меня, ожидая, что я разделю его восхищение французской находчивостью. Я же не знал, как к этому отнестись. Но в самом деле, что еще может сделать мать семейства, узнав об теневой стороне жизни своего мужа?
– Понимаю, как вам трудно схватить! Вы, славяне, устроили бы тут бойню с купцами и Достоевским. Но тайна французского духа в том, что малый мира сего принимает быть уничтоженным, исключенным из мира ради сохранения благополучности целого. То, что вы хотели навязать себе со своим дурацким коммунизмом, мы получили в наследство от нашего славного католицизма. И потому вам хорошо у нас, иностранцам из страны диктатуры: приезжая к нам, вы встречаете свою мечту, осуществленную, ставшую банальной, как поездка в автобусе.
– Однако вы приняли… – пробормотал я.
– Именно ! Я принял эстафету жертвенности – и жертву вместе с ней. Впрочем, больше я ничего не скажу вам. Сегодня.

читая Чехова

2011-01-09T05:00:00.000-08:00

Часто Чехов уныл, так, что читать его всерьез невозможно: это значило бы дать наполнить себя унынием. Он пишет почти всегда à thèse, на «заданную тему». Несмотря на искусность письма, ощущаешь постепенное удушение. В конце большинства вещей стоит незримое (написанное молоком…) «что и следовало доказать». Вот «Анна на шее»: сыновья-гимназисты мешают скандалить папе-учителю-алкоголику, повторяя «не надо, папочка», – трижды они появляются, чтобы произнести свою реплику с осиной назойливостью. Выходят на сцену с непреклонностью кукол. А почему бы Анне не выдать папаше сто рублей на бедность, – однако нельзя ради верности заданному тезису. Унылый дух владел Антоном Павловичем и сводил в могилу, и свел.
Обычно рассказ начинается заманиванием читателя образом светлым, чистым. Затем постепенная заменяются краски, не давая читателю видеть другое, а потом другое уже и подумать нельзя… и тут – захлопывается мышеловка безнадежности. Хорошо еще, что лучшие (более свободные) вещи – «Скучная история», «Моя жизнь»… – кончаются кладбищем: наступает «естественная тишина» (естественного конца), реализм вступает, так сказать, в свои права, и чеховский «черный соцреализм» отпускает почти задушенного читателя. Вздох перед смертью – единственный глоток свободы…

[В отрочестве чеховской безнадежностью я упивался и, вероятно, взял от нее толику в свою жизнь. Настолько, что в 65-м в хабаровском солдатском дурдоме я сидел (лежал?) в палате №6, и как мне импонировало такое совпадение! Хотя и слегка беспокоило: уж не персонаж ли я, так сказать? Как же быть со свободой личности? (там познакомился с художником Игорем Прокофьевичем Мельником, царствие ему небесное).
Возможно, это уныние непреложности (болезни) отпечаталось на всем… Интересно, что увлечение Чеховым – «подписное» собрание сочинений в темно-зеленой обложке, первое послесталинское, – совпало в 58-9-м с затемнением в легком, хлопотами, анализами, кормлением гречневой кашей в огромных количествах: дескать, хороша от туберкулеза… – Марк Ляндо – тот прямо заявлял, что его спасли гречневой кашей от смерти во время Второй Мировой. «Ешь ! – говорила нянька в санатории. – А то умрешь». – Впрочем, узнаю, что и в Бретани существует такое убеждение… – Однако Борису Петрову гречка не помогла от почек… Олег же Никифоров умер у себя в комнате в Томилино в 1996-м, дверь взломали соседи из-за запаха: Олег сидел за столом мертвый с кастрюлькой в руках, с ложкой, воткнутой в пустую гречневую кашу.]

Про «Черного монаха» я уж и не говорю…
«Отец Сергий (С.А.Петров) писал Чехову: «Прочитал Вашего монаха и, право, чуть с ума не сошел». (1897) псс 30/8
А вот Толстого ничто не брало: «о "Черном монахе" Л.Н. с живостью и какою-то особенной нежностью сказал : «Это прелесть! Ах, какая это прелесть!» (1895) Не нужно ли понимать этот отзыв в церковном смысле…

Автограф Бунина

2010-12-16T14:37:00.000-08:00

«Роза Иерихона» с надписью Моему милому Шестовскому дому. Ив Бунин, причем Бунин без твердого знака. По новой орфографии. Последний раздел – «Стихотворения»: страницы не разрезаны. Проза же читана. Я тоже читаю, и даже увлеченно – рассказ «Старуха» (1916), с его обобщенной прозой, восходящей к Толстому, а особенно рассказ «Преображение» (Париж, 1921), немного богохульный, – точнее, само название, ибо речь идет о превращении всеми забытой древней бабки в персону номер один, в кого-то главного в доме – именно умерев. Самым главным делается кто-то накануне отбытия в страну мертвых. Не о фаворском свете речь...
Бывает, что история книги интереснее самой ее. Стихотворную часть тогда Шестовы не прочли, да и ныне рука моя не потянулась к ножу, чтобы разрезать хрупкие страницы со скучноватыми стихами. Книга имеет человеческий возраст: 86 лет со дня рождения в Берлине.
Как-то старательно сегодня пишется: не забыл ли того, сказал ли это… Влияние, может быть, Бунина, его трудолюбия. А на самом деле меня подвигло на письмо слово «Шестовскому» в автографе. Да и книга из собрания Анны Л…, родственницы философа. И могила его недалеко от моего нынешнего места жительства: достаточно выйти из Парижа за кольцевую дорогу Периферик, как вскоре начинается Бийянкурское кладбище. В семейной могиле Шварцманов покоится «писатель Шестов», как вырублено на камне надгробия.
Знакомство с ним восходит к 60-м годам, когда у меня возникла дружба с Юрием Лопаковым, человеком практичным и одновременно не от мира, как говорится, сего. От службы в советской армии его освободили: немногословен, не спешит отвечать на вопросы, смотрит в сторону, а не на портрет генсека, не на погоны будущих командиров. Худой и роста небольшого. Он невыгодно выделялся среди русых голубоглазых великанов, отобранных для московского гарнизона, чтобы стоять не шелохнувшись у дверей нашей, русской мумии. Юрий отпущен был домой со справкой «шизофрения». Назначили ему пенсию 8 рублей (мне, студенту, платили 30 стипендии). Впрочем, с деньгами было у него хорошо: он жил в родительском доме, а отец выбился в доценты и преподавал бухгалтерское искусство. А сам Юрий кормился на черном рынке: книги, иконы, пластинки из-за границы любил он, покупал, продавал и постепенно составил собрание, сделавшее бы честь любому московскому интеллектуалу. Отец его чувствовал иногда опасность подобного скопления, и книги заграничных изданий Юра маскировал отечественными, – откроешь, например, честную советскую «Анну Каренину», а это «Смысл жизни и творчества» Бердяева прямиком из Парижа. Иконы отец требовал убрать, из тридцатых годов запомнив остервенение власти. Ибо не страх овладевал им подчас, а ужас: как в тот день, когда Юрий попался на черном своем рынке, перепродавая или перепокупая предметы культуры, и отец в ожидании обыска сам обыскал комнату сына и нашел же икону, - редкую семнадцатого века, и некоторые помоложе: вынес во двор и все изрубил топором! Краски и щепки суеверного семнадцатого столетия легли на снег века двадцатого, жестокого.
Правда, отцы 60-х были похожие приступами паники и ужаса Ангста. С Юрием я познакомился в славном финском домике Марка Ляндо, вспоследствии утепленном картоном, где бывал и живал наездами в Москву его казанский папаша Александр Матвеич, уже не доцент, а профессор, хотя все той же экономической науки. В те годы и я, москвич урожденный, был привечен по кров благословенный Олимпа, как прозвано было обиталище Марка, а сам он, естественно, именовался Зевсом ради звучности голоса и бороды несоветской, – власть советская бороды не любила (с петровских, говорили, времен), хотя терпела бородку, начиная с известного ранга, ради понятно кого. И вот однажды я вхожу в свою комнату и вижу, что профессор Казанского университета стоит на коленях рядом с моим чемоданом, вытащенным из-под кровати, и в нем копается. Увидев меня, он едва заметно смутился, поднялся и ушел. Эпизод поразил меня неожиданностью и показался скорее комичным, стал темой шуток и шаржей в ту долгую зиму, – тем более, что профессор не нашел самиздата, наличие которого в доме он не без основания подозревал (подозреваю, что Марк пересказывал ему нечто… да, небось, и показывал), – хотя он и передал мне через Марка, что он обнаружил в чемодане библию и что не следует хранить ее в чемодане, хранящемся в его доме… Мой ответ – я, мол, имею право читать Библию как студент философского факультета – его не убедил. Потом он успокоился, из чего стало ясно, что он вторично мой чемодан обыскал и убедился в исполнении просьбы-приказания, – разумеется, я перепрятал редкую по тем временам книгу, опасаясь профессорского вандализма, – чего доброго, сунет в печку в приступе советского Ангста!
Юра Лопаков занимал свое место в моем тогдашнем существовани и настолько, что появился в моей юношеской повести «Никто» под именем Юлия Шептунова, – правда, с историей усложненной, приправленной иронией и сарказмами. Он был, что называется, верный друг. Еще не сказал я о талантах Юрия - художника и скульптора: вспоминаю теперь его «осьминога», скульптуру из пластилина, ею он бывал тогда часто занят; разговаривая и угощая гостя, стоял он рядом с обширным деревянным листом, мял куски и кусочки, добавляя к странному рельефу тела со многими лучами-отростками-щупальцами. Он учился в художественной школе и там нашел группу Льва Нузберга, и почти стал кинетистом, однако от них потом отошел, наверное, по несходству темпераментов: энергичный взрывчатый Нузберг и меланхоличный созерцатель Лопаков… не получилось. Юрий поначалу зарабатывал оформлением витрин, пока его не прогнали: в мебельном магазине он нарисовал рекламу из стульев, которые при определенном ракурсе превращались в свастику. И один дотошный покупатель заметил! Идеологическая диверсия Лопакова обнаружилась, рекламный щит был уничтожен, но директор не пошел доносить – получилось бы, что и на себя самого…
Катаясь на лыжах в Томилино, я заезжал к Лопакову. Он ставил пластинку на проигрыватель – роскошный французский, и запись была заграничная – наверное, «Страсти» Баха, он их любил. Бесшумно мял он свой пластилин, и мы слушали музыку, которой, собственно, мы были пропитаны в нашей жестокой жизни, но нам ее заменяли на бравурные марши и тексты, – мы жили, в сущности, в Гефсиманском саду, провожая время от времени кого-нибудь на Голгофу, и Баху наши сердца отзывались, словно на материнское утешение. Лопаков принес откуда-то книги, новые, обернутые в советский журнал; он сам был их первый читатель. Лев Шестов. На весах Иова. И вторая его же: Афины и Иерусалим. Парижское издание, большой формат.
– Т-т-тебе б-б-будет интересно, – сказал Юрий. – Я т-т-три дня читал.
Он заикался (я не сразу решился доверить бумаге эту подробность, не зная, было бы ему приятно… терпимо ? – о ней прочесть в этом почти некрологе).
Еще бы. Жгучий интерес – едва глянув. В этом морозном пространстве заведенной бессмысленной жизни открылась теплая комната разума, и сочувствия, измеряемых тысячелетиями, – и сразу делалось ясно, что наш век-неудачник – всего лишь краткая остановка, ненужная яма, куда мы свалились по какой-то причине… А настоящее – вот. Иов, дерзнувший кричать Богу о своей невиновности, – кто бы посмел подумать? И крик и вопль его освящены включением в Книгу… И он оказался правее в глазах Бога, чем его друзья, начетчики и администраторы. А второе название сияло вспыхнувшим И, как ответ на стоявшее со времен Киркегарда Или. Именно, именно И: мысль всякого рода, возможность ясной логики, спокойной и рассудительной, длящейся веками, не отменяет разверстых небес и голоса Бога! Голова и сердце признаны в спокойном сосуществовании – в человеке. Во мне, наконец.
Лопаков спокойно доверил мне такую ценность.
С предвкушением наслаждения я закрылся в своей комнате (и трудно сейчас вспомнить, в какой именно, – своей ли, снимаемой у кого-то, у отсутствующей где-то матери, у друзей ли…)
А каков стилист Шестов! Как проста и ясна его проза: она вызывает доверие, это письмо честного человека… Оазис в советской пустыне вранья, лежащего всюду то толстым слоем, грязью официальных речей, то тонкою пылью – на аполитичных, казалось бы, стихах о любви, о прогулке в лесу, о свойствах воды. Фальшь и пыль. Грязь и кровь.
Обе книги Шестова я проглотил. И уже мог показать близким приятелям, и глотание вокруг меня продолжалось. Потом захотелось иметь эти книги, а тогда нужно организовать пересъемку страниц. Вот и весь самиздат. От трех до семи лет тюрьмы за такое. Если раскроют, конечно.
По отношению к окружающим у меня не возникало зазнайства. Они едут в метро и читают советские газеты и книги, а я везу в портфеле – привезенном, кстати, мамой из советской части Германии – книги, привезенные из Парижа. Опытные приятели советуют в транспорте их не читать – ибо шрифт их другой, и если случайно упадет на страницу взгляд недобрый – взор стукача и тюремщика, то мало ли что…
Однако знание запретного создает оболочку с воздухом, благодаря которому многое легче терпеть: торжественное чтений их речей с высоких трибун, копошение этих тарантулов на сцене и на экране, – они предстают силой тупой, просто весом свинцовым, у них нет никаких аргументов человеческих. Все ясно, и баста.

Мы сдружились настолько в тот год, что отправились вместе в Крым. За мной увязалась юная Валентина, приехавшая поступить в институт, переносившая мои жесты юношеской жестокости, и тут догнавшая нас на вокзале и молча плакавшая у кассы. Что было делать… ну ладно, поедем… И другие приятели ехали в Крым, разумеется, в Коктебель.
Только сейчас вспомнил важную вещь! Лопакову было присвоено прозвище, как и всем обитателям и близким Олимпа Томилинского. Он прозвался Богостроителем.

В Крыму открылся нам его новый талант – подводная охота. И страсть почти умопомрачительная: он проводил под водою довольно уже холодной в сентябре час и два, без костюма (где его купить тогда в советской стране?), в одной тенниске. И вылезал синим, заикание его усиливалось до крайности: « К-к-коля, тттакую рыбббу видел! Не пппопал!» Богостроитель был смельчак и увлек меня в предприятие, из которого я не вышел бы живым, если бы он же меня и не спас. Мы спали в палатке на отведенном участке, а купаться ходили в бухточки с изумительными пляжами из мелкой разноцветной полудрагоценной гальки: агаты, сердолики, яхонты… Если идти по берегу, то требовались часы, а напрямую через горы – четверть часа, двадцать минут. Но минуты непростые: нужно было пройти по карнизу шириной в десять-пятнадцать сантиметров три-четыре метра над пропастью. «Ппподумаешь, пппять шагов, чепуха! Я пппервым ппппройду!» И действительно, Юрий прошел. Мало того: посередине остановился и, упираясь локтями в отвесную стенку, стал закуривать сигарету. Закурил и двинулся дальше. В виду такой простоты и я не сомневался в успехе, хотя прежде опыта скалолазания не имел никакого. Мне предстояло открыть, что я боюсь высоты, и это открытие я едва не унес в могилу. Пройдя два шага по карнизу – в своих легко сидящих сандалиях – я нечаянно взглянул вниз и увидел под собой далекое море и волны, разбивающиеся о скалы. Я вцепился в неровности отвесной стенки и перестал шевелиться. Под стопами моими я почувствовал скользкое: пятки и подошвы ног вспотели предательски. «Ну что ттты тттам застрял!» – торопил Богостроитель. К счастью, всякое самолюбие меня отпустило. «Я не могу идти, я боюсь», – сказал я спокойным голосом, и Юрий сразу поверил и тут же очутился рядом со мной. Отныне он командовал, абсолютно хладнокровный: «Не смотри вниз. Я буду тебе говорить, куда ставить ногу и показывать, за какой камень браться. Левая рука идет вправо – видишь небольшой выступ? Берись за него левой рукой. Так, молодец. Теперь правую руку клади сюда, – чувствуешь, крепкий камень и удобно держаться? Правую ногу сюда, откуда я уберу свою. Окей… » И Юрий меня вывел из паники смерти. Впоследствии, как он ни уговаривал меня «привыкать к высоте», я не решился повторить этот опыт. (Только спустя двадцать лет, уже после моего обращения, я с удовольствием отметил на Афонской горе, что страх высоты не имеет более надо мной гипнотической силы… почти.)
Мы перемещались с нашей палаткою в сторону Ялты, вставая на ночлег в красивейших бухтах, где это было запрещено пограничной охраной. Все палаточников собирали всегда в одно место, и там их всю ночь освещал прожектор, работавший со страшным жужжаньем (любимый французами «Полет шмеля царя Салтана», усиленный раз в сто). А мы наслаждались луной и тихим плеском волн. Пока однажды ночью нас не разбудили лучи фонарей: пограничный патруль. «Кто такие? Паспорта! На заставу!» – Ддддело в тттом… – начал Лопаков, но в этого рода переходах над пропастью я был лучше подкован: – Ребята, привет, Горохов знает! – А, знает Горохов? Ладно, спокойной ночи.
Горохов была фамилия начальника заставы, об этом мне рассказал накануне продавец винной бочки. Начатки социологии, вынесенные с факультета, я применил: если начальник знает, то все в порядке. И какой подчиненный пойдет проверять у начальника: знаете ли вы о палатке на берегу? – Кто он такой, чтобы спрашивать, уж не собирается ли он строчить донос? Нет, подчиненный всех стран поостережется. Ну, разве что англичанин решится проверить… Но там нет советской власти.
В этой бухточке мне улыбнулась рыболовное счастье, и я настрелял десяток рыб. А тем временем Богостроитель отправился в ближний санаторий и сыграл там несколько партий в шахматы на деньги. Тут он был мастер (а мне говорил снисходительно: – Ккколя, ттты же не умеешь играть!). И принес плетенку болгарского кислого вина. Крымского было сколько угодно, но в часы открытия бочек, и нужно еще приходить со своей посудой.
Красивая Валентина мной занималась, и тогда Богостроитель спал, вероятно, делал вид, и искусно. (В. меня расстрогала позже: мы расстались в Москве по моему настоянию, но она хотела жить в столице, и осталась, поступив в литературный институт, этот странный питомник и рассадник советских писателей, соблазнив критика по фамилии чуть ли не булгаковской, Латунского, например, забеременев от него… И затем разыскав меня, привела в какую-то комнату, задыхаясь от огромного живота, и там мы сидели на кровати, словно ожидая виртуального соединения, дабы чей-то младенец будущий все-таки оказался как бы моим… О, женственность и уловки ее! Философия и программа!)
Окрыленные покровительством капитана Горохова, мы оставили палатку и съездили в Ялту, забравшись по дороге в виноградник и спасшись оттуда, провожаемые выстрелами из берданки, – изнемогая от хохота, мы бежали по дороге. Впрочем, не думаю, что Богостроитель смеялся. Он никогда не смеялся.
В Ялту я хотел попасть по причине ностальгии: в 64-м я там оказался проездом из Казахстана, ради встречи с С.Г. и с прошлым русской литературы: Чехов, Толстой, Грин, разумеется, с его алыми парусами (китч, вероятно, думаю сегодня, забыв). Там я написал рассказ «Три года» (не без кивка в сторону Антон Палыча, но ведь и реальность налицо: 1967 – 1964 = 3…) Ялта, впрочем, была на этот раз отвратительной: толпа мальчишек, улюлюкая, убивала камнями крысу, бегавшую по руслу высохшей речки. Превратившуюся в красное пятно.
Не помню нашего возвращения.
Однажды зимою я навестил Лопакова Богостроителя вместе с англичанином, приезжавшим в Москву на стажировку и году в 71-м навестившим меня на зимней даче в Малаховке, как известно, недалеко от Томилина расположенной. Мы приехали на лыжах, и Юрий обрадовался нам. Он уже был весьма одинок. Из подробностей осталась только та, что я представил англичанина эстонцем ради его акцента и ради ушей отца Юрия, еще более навострившихся после задержания сына на черном рынке и последующего небольшого лечения от шизофрении (в б. им. Ганнушкина, вероятно, хотя и Матросскую Тишину нельзя исключить). Впрочем, об англичанах вспоминать мне не хочется в виду проверки, так сказать, искренности наших дружб после моей эмиграции: выдержала только одна.
Вот куда завел меня автограф Бунина… Чтобы окончательно исчерпать эту тему, скажу, что я знавал советского композитора по фамилии Бунин, курившего трубку и имевшего вид человека достойного и приятного. Он жил в доме композиторов вблизи города Иванова, куда я приехал однажды навестить и успокоить ревность С.Г. и где свалился в жестокой простуде.
Ивана Бунина очень уважила моя матушка, прочитав его воспоминания и найдя там практический совет. Если хотите избавиться от потливости ног, писал Нобелевский лауреат, то следует стирать носки в холодной воде без мыла и сушить на солнце. Матушка проверила совет сей и убедилась в его справедливости. С тех пор Бунин был окружен особым почитанием у нас в доме: мало того, что интересно пишет и перевел Песнь о Гайявате, он еще и знает жизнь.
Итак, где мы, пробежав скрещения судеб нескольких людей? Юра Богостроитель умер от лейкоцитоза. Да и сейчас, вспоминая его профиль, похожий на хлебниковский длинною носа, думаю, что он был мне мил. Для полноты биографии следовало бы пересказать его рассказ о лишении его девственности, оплаченном им самим и организованном какими-то друзьями из художественного училища, – Лопаков решил, что на любовь рассчитывать нельзя в виду его некрасивости, но что биологически он созрел и не должен отнимать у природы ей полагающееся. Возможно, то была натурщица более чем средних лет, принявшая в лоно свое семя Богостроителя безо всяких последствий…
Спасибо Бунину и Шестову: благодаря им извлечен из тайны исчезновения Юрий Лопаков по прозвищу Богостроитель.

Дневниковое 18/11/10

2010-11-19T08:43:00.000-08:00

Послушал разговор двух писателей и вставил туда пару слов. Привлекло замечание о Понже, которому дань отдавали внимания Камю и Сартр, сами всё более отходя от искусства - за данью - в сторону деятельности социальной.
Отправился затем ко врачу пожаловаться на усталость, да и вот и на боль в боку. Он отнесся сочувственно, заинтересовался металлическим привкусом во рту, развел руками: "Как говорится, врач лечит, но выздоравливает больной!" Они поговорили на общие темы, как и прежде бывало, отодвигая куда-то его скучные недомогания. Да, да, традиционная политика партий ушла с подмостков, а состав групп давления нам неизвестен... "Мы живем в умной стране, политики могли бы спастись от забвения, обнажив эти тайны, - сказал доктор. - Ну что ж, с давлением у вас все в порядке... Кстати, говорил ли я вам, что у вас сколиоз? Нет? Так вот, теперь знайте. Да и горб у вас тоже. Вы ведь это знали? Нет? Странно... Занятия спортом вам скорее полезны. Сделайте вот эти анализы".
Он колебался, пойти ли на концерт, неожиданно объявившийся, частный, памяти автора "Жертвоприношения". Вот если б еще отдохнуть... откровенно вздремнуть полчаса... Но ехать к себе, а потом возвращаться... В кафе за газетой? Прикрывшись новым составом правительства на первой странице, он отдался в руки Морфея... Выплывая из дремы, ему вспомнился врач: "Мне кажется, нас ждут катаклизмы природы... войны, быть может... Вы замечали? Когда люди уж слишком пренебрегают моралью, происходят события, их ужасающие, загоняющие в рамки... Саморегуляция общества..."
Поначалу концерт раздражал: усевшимся рядом господином официальным, с тем самоуверенным взглядом, который зовет природу к кошмару саморегуляции. "Как сказал великий философ Ницше, - начал русский конферансье, - маленький человек прыгает по земле. Вот почему сегодня мы здесь, чтобы напомнить о великом человеке, авторе "Зеркала"... - Мысль философа переводчик счел нужным усилить, переведя: "прыгает, как блоха". Оркестр начал трудиться и уже довольно скоро одолел его раздражение. Сопрано и меццо-сопрано успокоили вовсе и повели с помощью нот Перголези в иные края. Но увы нам! Мусор аплодисментов сталкивал вниз, не давал подниматься. Искусство сопротивлялось, однако сидевший рядом хлопарь сигнал подавал, и хлопало в ответ большинство, и даже если заткнуть уши - он попробовал - увы! Вот если б выманивать лидеров хлопанья под благовидным предлогом: "Господин, вашу машину увозит полиция!" И побежит меломан, хлопая дверями, забыв о звуках сладких! Туда ему и дорога.
Близилось окончанье. "Erbarme dich, mein Gott"... меццо-сопрано и скрипка, и осторожный оркестр... Не в этом ли всё... Завершение дела великого Убийства Сына... ненависть ярости снята... мир... отдых... весна...
Лейла (Ночь...) вспомнила, что именно в этот день 18-го четверть века назад художник узнал, что болен неизлечимо.

гоп-арт

2010-11-19T08:42:00.000-08:00

Тут он и вышел с гитарой и в майке,
А она выбежала в чем мать родила.
Они пропели всё без утайки
И всё показали. Такие дела.

Когда они кончили, в зале молчали.
Кто как сел – так и лег на покрытие пола.
Шары светились, снежинки мчались.
Кассир допивал стакан (валидола).

По улице ж проходила эпоха
С той же скоростью, что и всегда.
Хотелось жить до последнего вздоха.
На братских могилах цвела лебеда.

Наследие Галилея

2010-11-05T14:54:00.001-07:00

– Ах, продолжайте ! – сказал я, взволнованный. Р. сидел неподвижно.
– Так вот, представьте себе, господин, я, столько времени потративший на изучение жизни Галилея… Вы ведь слышали о его реабилитации Ватиканом в 1994-м году? Я имел к этому отношение. Я готовил досье.
– Слышал, конечно, хотя и не мог понять, как это приговоривший может реабилитировать свою жертву? Сказать: я вас мучал напрасно? Я вас зря убил? Максимум, что может сделать тут судья неправедный, это покаяться перед Богом и попросить прощения у жертвы… И принять приговор, который ему будет вынесен.
– Вы хотите максимума, Николя… А я вам скажу… я вам скажу о другом, может быть, потому, что вы иностранец… Вы понимаете, что со своими нельзя говорить? А если нет, то вы сейчас поймете…
Руки его дрожали, и так, что ему пришлось их соединить, чтобы поднести чашечку кофе ко рту.
– Так вот. Готовя дело Галилея, я, конечно, вошел в обстоятельства его встречи с Алессандрой Боккинери, – вы, возможно, знаете, что эта дважды вдова появилась у него в Арчетри, где ему предписано было кончить свои дни и где он их кончал. Он медленно становился слепым, и молва радовалась тому, видя тут опровержение его опытам с телескопом, которыми он навел на себя гнев инквизиции. Не сказать – Ватикана, потому что среди ученых иезуитов у него оставались приверженцы, и сам папа Урбан, повторивший его опыты, с ним соглашался, – но у бедного папы был и другой опыт, – он видел полеты, иначе говоря, левитации Джузеппе да Копертино, монаха, во время мессы. Состояние этого Папы – ключ ко всей современной истории. Я видел подлинные протоколы, подписанные папой и утонувшие с тех пор в ватиканском спецхране, – об этих левитациях.
Я пристально смотрел на него. Типичный эрудит – в своем небрежном пиджаке, но еще с претензией на парижский тон, – с галстуком-шарфиком вокруг шеи.
– Так вот, с тех пор образ Алессандры мне казался особенно привлекательным. Да, думал я, почему бы и нет, почему бы судьбе не послать Алессандру – эту нежную умную женщину лет 35, потерявшую мужей и находящую удовольствие в ученых разговорах, – Галилею слепнущему? Я находил это весьма романтическим и трогательным, и настолько, что однажды, гуляя здесь среди деревьев Люксембургского сада, я вообразил себе возможность, так сказать, повторения…
Он задумался. Я не тревожил его.
Он вдруг встрепенулся :
– Вы знаете, тут мне мнится боттичелевский образ: весна провожает зрелость на тот свет… как бывает, что юная сборщица винограда складывает нас в корзину… Слушайте, я абсолютно успокоился. Вы догадываетесь, почему я болтлив? Нет? Вчера меня вызвал лечащий доктор… Часы поставлены, дорогой друг. Так вот, не знаю почему, но мне захотелось с вами поговорить. А теперь я вас покину.
Он встал и пошел к выходу довольно поспешно. Вероятно, он заметил кого-то сквозь стекла кафе. Но он не успел дойти до выхода. В кафе стремительно вошла женщина, и я ее сразу узнал. Это была М… С нею и я был, так сказать, знаком, но это ничего не значило. Раскланиваться с нею – так что же, весь литературный Париж с нею раскланивался – хотел бы, по крайней мере, хотя и тут происходил отбор. На мой бонжур М… отвечала. Но уже фраза «как поживаете» оставалась незамеченной, и я далее не отваживался.
Сказать ли, что М… красива ? Начать с этого, разумеется, можно. Продолговатое лицо, черные взлетающие брови, и глаза – темные, почти изумрудные, вдруг сыплющие искры в момент воодушевления и удовольствия… Но если бы только это… Сам силуэт тела, этот образ магического кувшина, чью линию творец провел, наслаждаясь, – и вот он, от плеч до стоп. В обществе моего знакомца однажды, по случаю какой-то премии, в общем разговоре, она стукнула меня по-приятельски по плечу, одобряя, вероятно, мое высказывание, – и как мне описать этот удар тока? Все мое тело встряхнулось и… Но М… уже отвернулась, и уже говорила с каким-то лауреатом на языке, которым я владел, увы, недостаточно… Но эти тридцать сантиметров, которые нас разделяли, потом сорок, потом пятьдесят и метр…
А теперь она расцеловала моего знакомца. Было ли это наградой за «поставленные часы»? Но если так, то все справедливо?
Они вернулись к моему столику.
– Вы ведь знакомы? – сказал мой знакомец скорее утвердительно.
– О да! – сказала М… и приблизила свое лицо к моему, предлагая парижский обряд встречи знакомых. Шелковистость ее щек и прохлада их. Мы коснулись друг друга. Я боялся, что она почувствует мой трепет, – а она и почувствовала, но вовсе не удивилась. Р… смотрел на нас внимательно, но отчужденно.
– Так вот, Алессандра… – сказал он. – М…, слушайте, мы ведь много говорили о ней. Осталось проверить одну важнейшую подробность – и я не успеваю, увы… Нужно установить – а к тому есть предпосылки – что Алессандра появилась у Галилея вследствие… впоследствии… короче, потому, что ее исповедником был папа Урбан… Ее появление у заключенного – точнее, у ссыльного – это своего рода просьба об извинении… Окей ?
Он отдыхал, полузакрыв глаза. Я не мог отвести взгляда от профиля М… Она отвлеченно посасывала кока-колу через соломинку. Был тот час, когда это кафе напротив Люксембургского сада пустеет. И скоро ему закрываться.
– А теперь я поеду домой… – сказал вдруг мой знакомец. – Кажется, сыро.
– Я тебя отвезу, – сказала М… И повернувшись ко мне, добавила : – Мы увидимся, не правда ли? У Р… есть ваши координаты ?
Жизнь моя продолжалась. Нужно признаться, что М… в ней присутствовала – образом, костюмом, который мне казался похожим на какой-то прохожей, ее жестом или запахом духов, который я ощутил в день нашего прощания. Или – изредка – снимок в газете, как правило, на заднем плане, без ее имени в подписи, но было ясно, что ее приметил и ею увлекся фотограф. И всегда лицо ее было иным.
На снимке вечера, посвященного памяти Р…, она присутствовала. Задумчивая и мягкая. Я туда не пошел. Это собрание было официальным, и делать там было нечего. Ближе к файф-о-клоку мне захотелось движения, и я спустился и вышел на улицу, покрытую листьями платана. Они скрежетали, влекомые ветром. В привычном кафе все притихло в час перед последним натиском ужинающих. Были свободные столики для завсегдатаев, зашедших на рюмку или чашечку. Я уселся, спросил кофе и раскрыл свой портфель, желая вынуть чтение и, может быть, лист бумаги что-нибудь записать. И вдруг закашлялся. Отдуваясь, я вытирал еще губы платком, как дверь открылась, и в кафе быстро вошла М… Никогда я не думал, что женщина может быть настолько красивой. И грациозной и грозной одновременно : ноздри ее раздувались от быстрой ходьбы, но были тонкими и казались принадлежащими примчавшейся лани. Странным было ощущение чего-то упавшего внутри меня, словно эта встреча знаменовала особенное.
– Здравствуйте, – сказала она улыбаясь, голосом нежным, любящим, которому никто не мог бы противостоять. – Вы так смешно кашляете! Но это… пройдет? – сказала она вопросительно. Вдруг я взял ее руку и погладил тонкие пальцы, прохладные, и поднес ее запястье к губам, почему-то зная, что это позволено и даже, так сказать, предопределено, – с тех пор, когда органист в безлюдной церкви, в Нормандии, испуганный, вероятно, моими рыданиями, вдруг отозвался безумными аккордами и хрипами фуги Баха. И тогда выделилась из хаоса звуков – мелодия ласки и прощения. М… смотрела внимательно, не отнимая руки.

Кашель и Эрос

2010-10-16T10:35:00.000-07:00

«Болезнь ведь тоже часть существования, – бодрился он, кашляя. – Опять я чуть не позабыл ее великий урок: отношение к миру многообразно и иллюзорно… И вот мне напомнили властно…» – он снова зашелся кашлем. Знакомые предметы прыгали вокруг в беспорядке. Еще сотрясаемый спазмами, он подумал, что назначенная на субботу вечеринка ему, пожалуй, неинтересна, точнее, не под силу. Предполагавшийся во вторник ужин с Антонио и его свитой показался излишним, глупым продолжением светской жизни преуспевшего литератора. Как тускло и блекло мое бытие, сказал он себе. Оно постепенно сложилось и затянуло, как заросли ряски. Как заросли ряс. И однако день солнечный, ветреный, свежий осенний. Он радовался бы ему, если б не кашель. Солнечный, свежий, – и однако бесцветный. Бесцветность страдания. Как совместить? Репетиция смерти? Нет… пожалуй… он чувствовал глухое упорство борющегося организма, этого вечного ваньку-встаньку. Вдруг он вспомнил и ощутил. Он сидел тогда в кафе, ожидая; в дверь стремительно вошла М. и застыла, обводя озабоченным близоруким взглядом сидящих. А, вот и он! – Ее лицо просияло радостью. Она подошла, и они говорили. Это мгновенье сияния произвело… отпечаток… точнее б сказать, выжглось, но нет, так жестоко звучит, а тут – сама свежесть зари. «Ее лицо просияло любовью, – определил он, наконец. – И любовь так и осталась – в нем. Мгновение в нем и остановилось». Оно и питало его сейчас, в его ничтожности – в унизительности хриплого кашля. С ним навсегда сей подарок королевы… нищему у ворот Сорбонны, на который завистливо поглядывали магистры.
– Взгляд и мгновение – единственная реальность, – сказал он себе. – Все остальное – организация быта и возня биологии. Времяпрепровождение словоизвержения.
Он закашлялся снова.
Не странно ли – найдя в сером прорыв, чистое в скучном, свежее в однообразном, – стараться втиснуть чудесное в оправу обычного, подчинить расписаниям, размножить на всех? Невозможно, увы. Остаться с чудесным! Повсюду опоздать навсегда! И он, закрыв глаза, поспешил в кафе рядом с церковью Сен-Сюльпис и сидел там, ожидая. Дверь распахнулась, стремительно М. появилась и замерла, обводя взглядом немногих в тот августовский день посетителей. Увидела. Озабоченность слетела с ее лица, и оно просияло. Сияние длилось. Сияние взгляда любви.
Сидя на лавочке, закрыв глаза, он улыбался воспоминанию. Не двигался. Дышалось легко.

Дневниковое (июль 2010)

2010-07-30T11:40:00.000-07:00

А ведь тоже приятно: почитывать то и это, и вспоминать еще прочитанное и увиденное (лучше один раз увидеть…), и затем жонглировать мыслями мыслителей и цитатами в цитатах… Составляя лениво свою картину мира, страны, отрезка истории… Более или менее последовательную… (и оплачиваемую ? – нет, не всегда…) Как и популярная песня, теория не должна переходить границу, где кончается китч (общезначимые красивое и истинное) и начинаются тропинки одиночек… Идти по тропе неуверенности…

Кажется, только в естественных науках есть еще островки-острия, где китч невозможен…Так, переливая из сосуда в сосуд, достигается ценность содержимого. Ибо если химик говорит «нейрон» и «серотонин», что с этим делать писателю ? Это не его материал ! (говорят ему) Он смотрит по-другому, и видит (случается).

Войти в берега свои.
Половодье юности достало туда, где летом уже не бывать, куда осень зрелости не заглянет, где профессору повторений нечего делать.

Энергия… «исходящая изнутри ((тела, существа)) способность действовать» (Аристотель, а напомнил Карло Гадда)…Исходящая изнутри… И вот, всё меньше исходит… Затухание колебаний маятника… протухание, наконец.

Отделяется, снимается слой… университетский профессор не чувства испытывает Петрарки, а чувства свои другого рода, – радость от удачи находки текста, смысла, предваряющую удачу карьеры. Благосклонное вниманье Лауры к поэту, благодаря колбе и змеевику учености, превращается в аплодисменты докладчику на кафедре. Есть еще превращения менее зримые: озабоченность книжного торговца тем, что сонеты сегодня не очень «идут», несмотря на красивые обложки и печать типографскую. Великий бессмертный приносит ему менее удовлетворения, чем убогий романист из супермаркета.

А словесность наложила свой отпечаток, он в подходе к материалу: писатель одинок перед своим жизненным опытом любого рода: он видит рожденье и смерть, свободу и рабство, любовь, и он видит их, будучи подвластен им, испытывая сам их: любящий, ему выпало наблюдать сейчас смерть, и она кажется ему не столь ужасной… порабощенный, он видит болезнь, и тогда она кажется ему избавлением…

Слабость писателя (трусость) в том, что он назовет малодушно имя предшественника, коллеги. Представьте, что землепашцу надоело выращивать новое зерно, и он пошел бы вынуть пакет готовой муки, – зачем, мол, возиться! Так и писатель: вот вам Толстой или Чехов. И публике, в общем, спокойнее кушать: не идти по тропинке за кем-то, в ком нет уверенности (да и сам-то идущий уверен ли ?), а лучше ехать в автобусе бестселлера. Не беда, что в никуда, а точнее, к месту встречи обменом мнений, точнее, обмену знаками, что живы и что вместе пока еще на земле. Вот где трудность и риск.

Писатель-то может позволить себе медиумизм – некоторый, относительный, культурный, «когда строку диктует чувство» (вот я и попался: не правда ли, стало легко и просторно, когда из моего пробирания неизвестно куда мы вышли в просторный зал: Пастернак, 1890-1960, и т.д., – и наш нищий и грязный 2010-й, этот тыкающийся в «будущее» слепой червь, даже в общем-то и не нужен: столько веков прожито до нас, столько лет, сколько зим, давайте тут и останемся, в освоенном прошлом и тем более недавнем, и уже не опасном (неизменном).

И однако…
Сегодня Карло Э. Гадда, эрудит, чтимый-читаемый в ночные часы, помогает мне мыслить; но вглядываться в события 64-года – где-то в Сибири, среди снегов и людей и ситуаций для меня тогда совсем новых – тут нужна подготовка, а не товарищ и провожающий (конвоир?)

Писатель – тот не труслив, кто подобен врачу и священнику, он имеет право войти в любое положение человека любого, оставаясь в пределах досягаемости (чувства, мысли).

Речь не мальчика, но мужа. Игривость отходит – игра слов, например, как часть/возможность игривости. Мысль наступает, приходит, рождается, не зависящая от случайности фонетики рифм… Излучаемая предметами и событиями, которыми жонглировать – да и просто переставить местами – нам невозможно.

Экзистенция

2010-07-30T11:35:00.000-07:00

заворожен красотой облаков
очарован волнистой линией горизонта
ошеломлен формой дуги согнувшегося под ветром дерева
ослеплен жемчужным блеском зубов Линды
озадачен раздражительностью полицейского
убаюкан проповедью священника
встревожен видом бедра остановившейся рядом велосипедистки
обезоружен ее невинным вопросом
смущен бесперспективностью попытки к сближению
утомлен мыслию об административном ходатайстве
облегчен возможностью отложить хлопоты до другой недели
успокоен прибытием на свою остановку
умиротворен безмятежностью улицы
доволен перспективой вечера чтения трех интересных книг

Две визио-поэмы

2010-06-23T07:16:00.001-07:00

Паника. 2001
Тушь, бум.

Хэппи дэй. 2001 (Тушь, бум.)

Любование именем (визио поэма)

2010-06-01T07:58:00.000-07:00

чтобы прочесть страничку, нажмите на нее курсором

Размышления в Духов день

2010-05-26T10:21:00.000-07:00

К появлению «Архипелага Гулага» во Франции было опубликовано уже не менее 100 книг о Гулаге, и однако лишь после него «знание о Гулаге» вошло в «культурное сознание» европейцев… До этого господствовало «такого не может быть». До 45 года известия о немецких лагерях смерти появлялись там и тут, но лишь увиденное американскими солдатами стало «достоверной информацией». Буквально месяц тому назад кагебята сбили польский правительственный самолет, и эта провокация кажется настолько чудовищной, что ее «не может быть», и ее нет в общественном сознании.
Года три тому назад я предположил (в «Куда идет Россия, и Франция вместе с ней?» изд. Franc-Tireur USA), что в прошлом Европы возникла «парадигма решения» на случай появления агрессора, и она называется «Мюнхен 38» . Тогда европейские правительства умиротворяли Гитлера уступками, в то же время рассчитывая получить и себе что-нибудь. С тех пор «Мюнхен 38» повторялся, но не всегда в явной форме, – все договоры со Сталиным, например (куда была втянута и Америка, «дочь Европы», пока не получила кубинский кризис и не родила другу политическую «парадигму», "Куба 62", санкционирующую с тех пор отпор агрессору). «Мюнхен 38» – это и выход Де Голля из Нато… Так и ныне состоялся новый «Мюнхен 38» меньшего масштаба, причем в перевернутом виде: если в 1938 году страны сначала «договорились», а потом Гитлер напал, то теперь кагебята сбили польский самолет (возможно, без предварительного оповещения стран Нато, или лишь частичного…) и лишь потом договорились, что «ничего не будет». Впрочем, сначала части самолета, а потом и земля с места их падения была эвакуирована, словно кагебята/эфесбята опасаются расследования, которому они почему-то не смогут воспрепятствовать… (Так и в случае с предполагаемым отравителем Литвиненко они спрятали его за «парламентской неприкосновенностью», словно иначе его могли бы арестовать на российской территории).
Итак, можно предположить, что идет война нового типа, и рвачи рвут мир на куски, причем это уже не традиционные национальные государства, а межнациональные группы… Неясно, по каким признакам они объединяются или складываются… Ученые люди чертят наглядные диаграммы и рассуждают об «экономике». Осталось ли, впрочем, от первоначального смысла этого слова – домоправление – хоть что-нибудь? «Биржевики» ведут ту же войну, что и силовики, и первые суть «мозговой трест» трансформации мира, не имеющий, конечно, подробного плана (иначе меня упрекнули бы в «конспирологии»), но, безусловно, стремящийся к усилению группы принадлежности. Они действуют почти бескровно: финансово заваливают «слабую страну» (Грецию, Испанию, Португалию… Франция начинает опасаться, а Германия сопротивляться), с тем, чтобы ЕС накладывал бы на «дыру» заплату миллиардов в двести-триста-пятьсот-шестьсот, которые распиливаются правящими группировками банков поверх голов национальных правительств и парламентов…
Теперь помечтаем о революции, и тоже «нового типа». Та, Великая Французская, родоначальница современной демократии, осуществила расширение базы принятия решения, – на смену королевскому совету в сто человек пришел парламент в две тысячи. Ныне принцип властвования, похоже, изменился… правит «монополия на информацию», пришедшая на смену парламенту и суживающаяся все больше до администрации президента… Ясно, что ее участники ничем выдающимся (кроме «воли к власти»…) не отличаются; они лишь обладают «привилегией на информацию», как, например, жрецы в древнем Египте или члены политбюро совка. Важнейшие вопросы на обсуждение парламентов не выносятся, и это в демократиях типа Франции, о бедной России не приходится, как говорится, и упоминать.
Происходит (произошло) сужение базы принятия решения. В 1789 году власть вышла из кабинетов на агора, как и после крушения совдепа, когда перераспределение власти вознуждалось в «поддержке населения», – другими словами, тяжесть ответственности была разложена на плечи многих… После оформления властных групп им опять удобнее функционировать в кабинетах. Это удобство заметили и во Франции, и понятно, почему захотели подобного у себя: опасность нападения СССР ушла, уменьшилась и ответственность властвования, ее тяжесть не нужно ныне возлагать на плечи многих депутатов. Возможно, агрессивная Россия опять вызовет необходимость «распределения тяжести ответственности» – и снова понадобится демократическое правление…
Гибель самолета Качинского показала, что нанести ответный удар Европа не может, ей есть что терять (в отличие от безродных кагебят, сирот эмоциональных и моральных); ее решения принимаются бОльшим числом участников, чем компактная группа кремлевских реваншистов. Новизна ситуации еще и в том, что для войны мало даже такой крупной провокации, как сбить правительственный самолет страны Нато. Две мировые войны выросли из «состояния войны», развивавшегося годами… лишь тогда пуля эрцгерцогу Фердинанду стала «последней соломинкой, сломавшей спину ослу». Даже нападение совка на Афганистан не вызвало немедленного ответа… (впрочем, ликвидация Кеннеди уменьшила вес личных решений президентов, сводя их все больше к роли рупоров анонимных групп власти). Правда, тогда московский Голиаф казался ростом до неба… Ныне Европа смогла провести лишь репетицию подготовки поля боя, быстро убрав гражданскую авиацию из воздушного пространства (под прикрытием исландского пепла, чтобы не потерять лица…) Нерешительность Европы подстрекнула на взрыв бурильной платформы, а северных корейцев – на потопление южнокорейского судна.
Что ж теперь будет… Возможно, кагебята освободят Ходорковского (так и «Катынь» они показали по телевизору, устроив Катынь-2…) и даже вернут ему толику средств и влияния. Быть может, он предчувствовал (знал?), что от кремлевских реваншистов – от их политики, которая ведет Россию под бомбы – нет другой защиты, кроме реального физического присутствия американцев в России, в проектах Юкоса, например, – ведь не станут же американцы бомбить своих…

Постгиперсюрреализм

2010-05-26T08:35:00.000-07:00

– Приснился большой клоп…
– Что? (перекрикивая шум душа)
– Приснился клоп в постели!
– Клоп? Какое он имеет для тебя тотемное значение?
– Гм… (затрудняясь) Никакого… А в снотолковнике?
– Штекеля?
– Ты думаешь, у Штекеля есть клоп?
– (перекрикивая шум душа и грузовика на улице) Кто?
– Есть ли у Штекеля клоп?
– Посмотри, я не помню!
– Как по-немецки клоп?
– Что? (перекрикивая шум мусороуборочного комбайна под окнами)
– А! Ванце… ди Ванце…
– Кто?
– Клопа у Штекеля нет…
– Возьми снотолковник!
– Этот? Автор Золар, издательство Чу…
– Какой ужас! Я опаздываю!
– Клоп… пюнез… «Клопы»… Снятся клопы: успех в профессиональном и социальном секторе… Много клопов: вам дадут золота и серебра…
– Тебе снилось много?
– Нет, один большой клоп.
– Жаль! Ой, я не успеваю выпить чаю!
– Выпей сока! «Вы убиваете клопов: к деньгам… Другие убивают клопов: вы попадете в тюрьму…»
– А ты что делал?
– Я ловил большого клопа в постели, чтобы убить!
– К деньгам! Нужно бежать!
– «Клопы в доме: к большим деньгам… Клопы вне дома: не порицайте ваших друзей… Клопы в простынях постели: процветание превыше всякого ожидания». Повсюду клопы во множественном числе, а в моем сне – один большой клоп!
– Ты получишь Нобелевскую премию! Бегу!
– Гм… (размышляет).

(про)(гнозис)

2010-05-12T09:13:00.000-07:00

Николя С... не поехал на Красную площадь... У него чувствительность крыльев стрекозиных... он тонущие корабли не посещает... И американцы не сочли возможным... участвовать в спектакле ржавых бочек после сбитого самолета... Значит ли, что песенка утина спета – и с ним реваншистов, его поставивших... как он им рапортовал? "Задание выполнено". А теперь перевыполнил. Пересолил, то есть. Как и кто его уберет... Любитель меда и малины заговорил об опасности третьей мировой, – и ему (его команде) показалось, что пора от реваншистов отдаляться, чтобы с ними не утонуть. Это – добрый знак. Ну что ж, немецкая комсомолка с кондукторской сумкой на площадь поехала, у нее выхода нет, она завязла под завязку в этой истории...

Другое дело – Европа. Общее дело... Постепенно выясняется, что все-таки агитпункт. То есть общее дело, удобное некоторым избранным. Например, французским капиталам, желающим дешевой рабсилы в Румынии, и чтоб налогов особенно не платить. Складываются отношения между группами, имеющими общие интересы. Групп, не Европы. То есть внутри Европы отныне есть отношения, все более могущественные, европейским договорам не только не подвластные, но даже и неизвестные. "Мафия", говорят некоторые. Нет, неточно так говорить. Она не скрывается и у всех на виду. В какой момент ЕС начнет ей мешать? И она попытается его еще сузить? А бюрократия ЕС будет защищать, конечно, свое благосостояние и спасать ЕС.

Но то промышленные капиталы. Есть еще финансовые, удивительные, неуловимые, которым все должны... Если они перестанут считать чужие деньги, то некому и считать. А без бухгалтерии как без рук и без головы. Вот, например, Греция оказалась должницей. Потому что настала ее очередь быть ее банкам спасаемыми – не бого-, а из бюджетов стран ЕС. Акции уже находятся в нужных руках. Теперь пора играть на повышение, – пришли миллиарды (наполовину реальные?..), и можно и нужно акции превратить в цифры денег – чьи-то, конечно, но чьи и где? Неизвестно. Потом намечена Испания и Португалия. Далее – везде. Вот ловко! Так, пожалуй, и правительства будут не нужны. Нынешние, конечно, потому что всегда найдутся желающие быть правительством. Они и есть. Имена их еще неизвестны, еще художники и артисты не знают, в какую дверь стучаться насчет спонсоров.

Дарвиновский отбор,

2010-05-08T09:15:00.000-07:00

так сказать... Лицеи государственный и частный... Здания второго удобнее, древнее, парк примыкает к нему – небольшой, но все-таки. Во втором и школьники крупнее, рослее, девушки упитаннее, красивее... Впрочем, умная и вместе красивая вышла-таки из народа... После вводной, так сказать, части учителя вымучивали вопросы у учащихся лицея республиканского... В школе частной нашелся выпускной класс, где отбоя от вопросов не было... Еда тоже весьма разнилась, – вкусная и чистая у частников, свой повар и три-четыре блюда на выбор... Республика детей своих потчевала блюдом одним, хоть и в двух вариантах... Их 1700 всего, а у частников 1000 при ста преподавателях, и если хотели, они своего католичества не скрывали. Впрочем, тип преподавателя один и тот же: доброжелательный... рассказать, научить... (Классы по всей Франции в госшколах закрывают и штат преподавателей сокращают...)

Кто такой Сталин? И зачем это знать?

2010-05-07T12:21:00.000-07:00

И все-таки, что же тут такого в эпиграмме на Сталина, что она стоила ареста Мандельштама? С точки зрения властей? – французским школьникам нельзя объяснить... И как бы вы объясняли... Почему основным занятием русских в хх веке было расстреливать и сидеть в лагерях... Некоторое сходство – с немецкой оккупацией 41-45... Но... тут война, чужой народ... а в России – свой... Недоумение. И все-таки, что ж такого сказал Мандельштам, что власти его убили?
Понять – соединить со своим опытом... Хотя бы ниточкой... видимость объяснения – уже кое-что... «Мандельштама убили, потому что славянская душа таинственна». Перевод несколько рыхловатый... вата перевода... И еще переводчик рифмовал... до рифм ль тут...
Почти час разговоров и попыток объяснения... Наконец, чувствую, что не зацепляет, и успокаиваюсь. Это взрослые лицемерят, кивают, делают вид, наливают себе уиски и переходят к другим темам... Подростки недоумения не скрывают... Объяснить невозможно. Разве какую-нибудь «параллель»... Один народ – крапива... а другой – цветы... Или вот: чертополох Сталин стал командиром сада... И все к черту вырубил... А роза имени Мандельштама успела воскликнуть: что ж ты, мерзавец, делаешь?!
Окей. Как-то яснее. Басня всегда нагляднее... Возвращаясь к тексту:

Quand sa moustache rit, on dirait des cafards,
Ses grosses bottes sont pareilles à des phares…

Арестовать за «тараканьи усы»? В оригинале «усища»? Опять все непонятно, и басня насмарку. Может быть, в конце концов, и неплохо, что в человечестве есть места, где невозможно объяснить кровавую грязь советчины? Почитаем другие стихи Мандельштама, доступные вполне европейцу...

Flandres

2010-04-28T09:44:00.001-07:00

Кирпичные типичные дома Фландрии, хандра… Извлеченные из земли возведенные холмы терриконов… Приветливые люди любители крепкого пива и танцев под механический орган Варварии… Книг не читают здесь, но их не раздражает, что я их пишу: значит, так надо, так получилось, судьба… мы дышим воздухом свободы… никто нас не угнетает…Когда тихо, то слышна магистраль Париж-Дюнкерк. Вечером ровно в семь всё покрывает звон: колокола церкви св. Элуа зовут на мессу, которой не будет. И однако дочь булочницы Нель, безмятежная, прогуливает своего карапуза. Дрозд начинает петь. Облака на западном небосклоне обведены золотым ободком.

самолет

2010-04-27T11:40:00.000-07:00

***
Исландский пепел.
Русский туман.
Глаза залепит,
И сгинет пан.

Кому-то мило.
Ему – хана.
В слезах крокодилы
Пьют до дна.

***
Судьба простая самолета:
Когда туман на крыши лег,
Он из такого переплета
В последний ринулся полет.

Отчизна снова дышит смертью.
Оставь занятия и зри,
Как над кровавой круговертью
Народ пускает пузыри.

Старое (выбрасывая… жалея…)

2010-04-27T11:19:00.000-07:00

…действие слова в двух направлениях: на слушателей и на говорящего; призывающий к жестокости ожесточается и ожесточает… умиляющий умиляется сам.
…ожесточающийся настаивает… ищет своего психического комфорта окончательности приговора… хотя, бывает, настаивает на «логике истинности», как он ее переживает в момент высказывания…
Поэтому ожесточение любит слова «всегда» и «никогда», хотя они самые несбыточные…

(на куске приглашения… [и вдруг всплывает самое яркое впечатление того вечера… М. вдруг прочитала сюрпризом перевод безумных строк (более чем вольный во всех смыслах) из «Опоздания трубадура», присовокупив, что «это пишет один русский поэт, о котором утверждают, что он ныне живет в этом городе». Только я и мог понять это замечание… Разумеется, мы оказались вблизи друг друга. В руке у нее был бокал шампанского (искрящийся, и уже третий, по моим подсчетам). Гостиная поэта Т., организовавшего прием, находилась на втором (русском этаже, то есть первом французском), и из нее был выход на веранду, куда мы и вышли. Внизу тянулась плохо освещенная улица. Соседний коттедж (? отель партикюлье) был темен, а на улице возились трое мужчин, пытаясь открыть дверь на примыкавший к нему участок. Их намерения были понятны. «Но ведь это наши румыны!» – сказала М. довольно громко, и уже совсем громко закричала им – по-французски, конечно: «Эй, вы ! К вам едет полиция!» Словно не веря, все трое подняли лица к нам, а потом подпрыгнули и бросились бежать. М. захохотала, откидываясь назад и как бы ища, на что опереться, и понятно, что я ее подхватил, почувствовав тут же, что попал в сеть выпуклых квадратиков спины, – созданных ленточками и ремешками… Что вдруг заставило М. воспрянуть, отпрянуть и в ответ на мою попытку приблизиться предостерегающе поднять ладони… «Простите, меня ждут,» – сказала она по-английски. – You can’t leave just like that, – пробормотал я, ошеломленный. М., проходя мимо, меня жарко и жадно поцеловала.]

(М.М.)

Кто научил тебя, услышав мой язык,
Его одеть в созвучья галльской речи ?
Вот, в темный контур вписан светлый лик
Глаголов дружелюбной встречи.

И хриплая одышка старика
Вдруг зазвенела, словно ода,
А черезмерно громкая строка
Затихла в ожиданьи перевода.

*
Особенно смешно, когда опереточные глупости поет бас.

Картезианские мысли вслух

2010-04-17T15:10:00.000-07:00

Подвести итоги всему прочитанному за эти дни. То, что польский самолет сбит тем или иным способом, уже ясно… Ибо он распался на куски на высоте, и затем эти куски сломали отдельные деревья. Если бы он «вырывал себе хвост о сосну», то упал бы компактной массой, вырыв канаву должной длины. Так что он был сбит самой пошлой ракетой достаточно высоко, чтобы развалиться на куски и затем сломать этими кусками деревья.
Настоящий вопрос в том, почему знавший привычки кагебят Качиньский полетел-таки на самолете в Катынь? Был ли он ослеплен водружением венка Туской и утиным? Тут пусть расскажут оставшиеся в живых сотрудники президента. Если осмелятся. Если «еще Польска не сгинела»…
Возможно, утин не был в курсе дела. Нынешняя властная страта состоит из трех частей: фасада представительства (утин, едведев и секретариат), из собственно «корпуса власти» кагебят, скрытого от публики, хотя, безусловно, его офицеры прогуливаются тут и там, и исполнителей, доверенных убийц и взрывателей, парней с желтыми глазами (забегавших и ко мне полаять в комментах, но, между прочим, их скрывая, – открыто лают они на самопожертвенников типа Прибыловского, чтобы пугать его посетителей, а меня надо пугать еще самого…)
О том, что взрывы жилых домов сделали кагебята, подтвердил своей смертью Литвиненко.
Убийство Политковской, возможно, не было с утиным согласовано, – то, что ее убили в день его рождения тогда показалось мне скорее зловещей насмешкой, – «знай, начальник, здесь делаем дело мы …» Но могли согласовывать с американской спец (здец?) службой, – иначе как объяснить почти мгновенное заявление госдепартамента о том, что он не будет расследовать убийство своей американской гражданки? (у нее было двойное гр.). Иначе как объяснить передовицу парижской «Монд» на другой же день, где говорилось – еще даже кагебята не опубликовали своего «расследования» – что ее убийство «не является преступлением государства»? (французы уже знали…Тогда же Явлинский заявил, напротив, в «ИГТ», что Политковскую «убило государство»). А теперь на другой же день фр. телики рассказывают, что Качиньский был «плохой президент и порицал гомосексуалистов». Телики, конечно, ничего не знают со своей безмозглой (и жадной до денег) головкой, как и не знают люди, которые им спускают тексты для зачтения, составленные знающими людьми…

Позвольте, дамы и господа, прогнозы. Опыт показывает, что экстремальная политическая акция, хотя и желаемая, и несмотря на удачу, затем вызывает желание избегать подобное в будущем. Например, Гитлер показался Европе удобным средством защититься от коммунистов, но произведенный им разгром оказался неприемлемым.
Так и теперь. Утин и кагебятина показались твердой властью в России, с которой можно вести переговоры (…воры …воры – ответит эхо… Москвы) и заключать контракты на поставки того и сего, однако вдруг стало ясно, что их приемы устранения политических соперников чересчур кровавы и радикальны. Польское правительство – ладно, и даже кстати, ведь с ним было нелегко, – но ведь если французское… английское… не дай Бог, сам Вредер не угодит Гавловскому, – не сейчас, но потом? Не в эти траурные дни, а когда полетит на ловлю семги в Белое море? Охотиться под Омск? Вот где хотелось бы уверенности в завтрашнем дне… А ее теперь нет… Придется переустроить Россию, несмотря на жуткие расходы, чтобы жить стало еще лучше, еще веселее. Прибрать к рукам утина и К°. A россиянам что-нибудь да достанется в смысле свобод и шенгенских льгот.

Этюд

2010-02-07T09:13:00.000-08:00

Он позвонил М. после мучительных колебаний. Она взволновалась, он услышал по голосу. И сразу говорить не стала, попросила перезвонить «без четверти пять», потом еще через десять минут. И тогда решительно отказалась от встречи и попросила больше не звонить: «Я все-таки… замужем». Наслаждение слышать ее голос и волнение в нем… Позвонить ей подтолкнули слухи о ее намерении развестись… Он даже вообразил себя спасителем ее брака: так бывает, что внимание потенциального партнера и связанная с ним неизвестность толкает к привычному, проверенному, «своему»… Или любовник дополняет своей новизной изношенность брака: равнодушие мужа… надоевшего мужа… Бывает, воспламеняются в другом месте, а огонь приносят домой… в семейную постель… Огонь в постели… брр…
«Я не вижу никакого интереса встречаться», – сказала она.
Последняя встреча состоялась весной. М. организовала выставку «Наш город в начале века». Старые открытки, снимки, диаграммы… Главным экспонатом была она: он увидел ее и застыл, но и она замерла на мгновение… Пришедшая с ним Клер ощутила тревогу, заметив его интерес… Молодая женщина была одета в платье 30-х годов, с декольте; складки тяжелого шелка плескались, поглаживая и обнажая колено, а второе мелькало при ходьбе ног в полупрозрачных черных чулках.
По праву знакомых обнимаясь, он почувствовал тут большее, нежели просто вежливость, и даже вообразил, что вся выставка затеяна ради возможности встречи…
– Мы совсем не видимся, – сказал он.
– Да, да, – согласилась она.
– Нельзя ли вас пригласить… – начал он тогда.
– Это трудно… – М. наклонила голову так, как он любил видеть: линия подбородка! Его любимая линия… Скользить губами по ней… – Нет, невозможно! – сказала она и вздохнула, и улыбнулась смущенно. И быстро пошла.
На другой день она позвонила Клер, словно не дождавшись его звонка, и он подумал, что звонок, собственно, предназначен ему, – так бывает, что человек разговаривает с кем-нибудь и знак делает нам.

Очистить и очиститься…

2010-02-07T08:55:00.001-08:00

От поступков и намерений в материальном мире… очиститься от материи… от материальных намерений… и место очистить… освободить, что то же, от ожидания результатов поступков… останется ожидание в чистом виде… невыносимое людям… ибо беспредметное… итак, освободить, очистить.
Синонимичность намерений… сделаются невозможны включение, впадение, привод в экзистенцию других… экзистенцию многих… коллектива… бегущего от индивидуального… то есть от смерти… прячась в действие, цепляясь за малое ожидание житейского результата… прячась от… от… Б

Предисловие как жанр

2010-01-28T11:52:00.000-08:00

Чувствует писатель, что сказать герою его Комарову больше нечего, так он заставляет Селезнева присесть на скамейку, поговорить о погоде, а потом и о философии. Еще лучше, если вместо Селезнева будет Настя или Галя, спортсменка с вывихнутой рукой, или нет, скрипачка, выигравшая первый приз на конкурсе, а еще лучше – проигравшая и тем расстроенная, что позволит Селезневу быть уместным и кстати, начать ее утешать и постепенно знакомиться, открывая массу сюжетных возможностей и тем и перспектив, семейных ли или просто житейских. Тут можно о редкой скрипке поговорить и записать все подробно, вставить свои впечатления от игры Ростроповича, посетовать на исчезновение гиганта сего музыкального и вообще культурного мира, ибо, конечно, человек хрупок, и гибель ждет его на каждом углу и близится с каждым куском сыра, вкусным, может быть, но полным невидимым коварным холестерином, сужающим сосуды до того, что уже кровь не может нести кислород спасительный клеткам мозга головы, и не только героя какой-нибудь главы романа, например, о торговле тяжелой артиллерией в Африке (sic!), Комарова, героя повести нашего писателя, но и самого его, писателя бесхитростного рассказа о повести жизни героя Комарова (или Макина или уж самого утина).
Уф.
Но дело не в этом.
Если к писанию отнестись серьезно, то нужно описывать происходящее, не пасуя перед неудобством и длиннотами события, избегая пестрой выдумки ради увлекательности повествования, этой в общем-то змеи особой породы, заглатывающей читателя тем, что она заставляет себя проглатывать. И чем это проглатывание легче и глаже, тем лучше проглочен читатель, который – стоит напомнить – всегда человек со своей судьбой, часто взрослый, потративший драгоценное время на образование, умеющий – непременно – читать.
Вот тут-то и важно, чтоб он вынул своей кошелек и потратил бы часть средств на покупку повести о Комарове, ему, в сущности, не нужной, но уж так получилось, что ему хочется узнать, что было дальше с героем, в котором он начал себя узнавать, сочувствовать его неудачам на службе или, напротив, заинтересованный тем, как у Комарова пойдет дело со скрипачкою Настей: полюбит ли он ее крепко, так, что не пропустит ни одного концерта ее, или лишь слегка увлечется обнаженной выше локтя рукой, когда она смычком делает стаккато (ах, если бы пиццикато!), и кожа ее кажется блестящей, змеиной ? А между тем она чувствовала себя усталой после всех репетиций и тренировок, – она увлекалась плаванием, сохраняя фигуру и желая быть в форме, и часы ее плавания совпадали с другими пловцами, например, Бердье (а вовсе не Бердникова, как пытался инсинуировать известный в квартале журналист Schlakoff глаз не смыкавший над статьями о конских скачках на ипподроме Отей).
Так вот.
Отдав дань графомании, заплатив пошлину пошлости, то есть, другими словами, показав, что приемами китча он владеет не хуже Нуриева, если не лучше, хотя и в другой области, поскольку может над ними работать, нужно вернуться в откупленное пространство события в чистом виде, документального, так сказать, упавшего с неба кирпичика, и не на голову вовсе, а рядом, разбившись, остановившего на себе внимание: человек на мгновение замер и ждал (ждет?) продолжения. Мысли из его головы улетучились, ибо материал поступил в резкой, пугающей форме, и не в пережеванном виде кино или грошовой статейки, или трехгрошовой оперы, а наглядно и независимо ни от чего. Позволим себе параллель: читатель считается, например, с морозом на улице, одевается без пререканий в пальто или, лучше, в шубу, если она есть у него, или изверженье вулкана, или волна цунами, или вот еще тайфун, – он немеет, страшится, бормочет по телефону, на помощь зовет или по-человечески плачет. Опозданье на поезд такого не вызывает, если он поскользнется (на шкурке банана), то чертыхнется, и всё. Непреложность события от него ускользает. По недомыслию : да, я поскользнулся, думает, например, Комаров, потому что наступил на шкурку банана. Но ведь не наступил бы, если б поставил ногу на пять см левее или правее. Недомыслие тут в «если б», вы согласитесь, философы: оно ведь не отменило события происшедшего, вписанного навсегда в книгу событий мира. Нельзя вернуться в прошлое и переставить стопу. «Если бы» кажется туда, в прошлое, дверью. О, нет, господин Комаров, дверь эта нарисована на стене ! Не заблуждайтесь! Спаситесь молитвою! Вас протрезвят! И бесплатно!
Он не слышит, хоть и герой он писателя. Писатель старается ему помочь, но куда там…
Все вышеследовавшее сочтите доказательством.
Господа, спасемся молитвою.

Ночью

2010-01-26T08:52:00.000-08:00

с мыслью о О.

Теперь узнали: кротостью твоей
мы были живы до сих пор.
И вот настали дни, когда удерживать тебя
приходится, как будто отрывают
иные силы – страшные – твой дух и тело.
А мы в оцепенении, не зная предприятья
уместного, чтоб там повременили.
Поскольку ночи тут нам кажутся желанней
веков прозрачных будущих.
Пусть Бог великий позволит нам войти
в великую гондолу одиночеств,
тебя сопровождая. О, неужели кротость
цены особенной не знает
в глазах позволившего взгромоздить
Себя на крест? И если восклицанье
песчинки
способно удивить Тебя, о Боже,
то вот: презрев порядок рангов,
я говорю: о, вспомни о Иóве,
о бедном сем, одном из миллионов!
Среди снегов обычных серых января
сестра, жена и дочь моя стенает.
И эхо стонов сих летит
в пределы Галлии успешной,
где счастлив Ты, согласно поговорке.
Позволь не продолжать,
чтоб мне не согрешить усмешкой,
хотя б и горькой.
О, раздави нас Милостью Твоей…

"Зеркало" №34/2009 "Фрагментарий": новые отрывки

2010-01-20T09:29:00.000-08:00

чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

* * *

2010-01-14T08:01:00.000-08:00

Не вставать, не бежать и не ехать,
Только вдаль, улыбаясь, смотреть,
Слыша в памяти отзвуки смеха,
Их судьба позабыла стереть.

Там еще было раннее утро
И дыхание ровное сна.
Жизнь позволила щедро и мудро
Выпить кубок любовный до дна.

Мы не знали, что это мгновенье –
Предисловие к драме земной,
Где в конце воцаряется тленье.
Продолжается мир заводной.

Святочный этюд

2010-01-08T05:28:00.000-08:00

Ночь глухая, морозная. Ни души. Кто это там заснеженный… неподвижный… Огромный…

Подойти ближе, рискнуть. Вопросить? Но ответит ли такой… замерзший… паук ? напившийся кро… кру? кри?
Делалось не по себе. Так привлечь к себе внимание! Неосторожность, за которую расплатятся будущие поколения…

Скрип шагов по снегу. И тишина. Поворачиваясь медленно, готовый упасть в снег и зарываться. Чей силуэт во мраке праздничной ночи? Фея? Поблескивает в руках ее мирный предмет… коробка…

И свет зажегся в высоком окне. Что-то такое там… тихое… Святое… искусство? Следом за феей, еще опасаясь, пошел и вошел.

Открылось пространство, полное высоких конструкций… Он сразу узнал свою шляпу, венчавшую пик. Пропав незадолго пред тем – должно быть, инсинуации паука тут причем – она объявилась в тепле мастерской. Слышались голоса: где-то накрывали на стол.

заметка на подушке

2009-12-29T06:24:00.000-08:00

*
Реальная власть кагебят
Становление моральной/реальной власти журналистов (медии). Насколько этой последней отведено/отделено власти, настолько кагебята терроризируют ее как потенциальных соперников.
Доступ к «народу» охраняется, ибо это запас «силы массы», которую, как воду, направляют на «свою мельницу».

Роль и власть
Власть, как процедура принятия решения
Совпадение роли и власти
Роль, как олицетворение власти
Восприятие роли и понимание/знание протокола принятия решения
Разделение труда властвования

Ветер Атлантики

2009-12-25T04:18:00.000-08:00

Ночью так тихо
Ночью нет никого
Впечатления дня улеглись.
И даже писать ничего не нужно
ночью, пробираясь между умершими.
Дыхание как молитва

В поезд почувствовав облегчение
Уезжая от вежливости королей
От бумажек существования
От остановившихся отношений
От установившихся поношений
Ты опять ни в чем не виновен:
Так получилось
Не зацепилось
Без чемодана однако с билетом

Той самой весной
Или осенью, тоже той самой
Вернувшись я застал ее неодетой
Ей было приятно
Удовольствие в чистом виде
Не было ни дат ни имен произносимых в другом месте
И в другое время
Наше сосуществование ни в ком не нуждалось
Под сенью великих понятий Бог и Любовь
Взаимозаменяемых
но все-таки лучше когда
Они рядом и
одновременно

Сев в поезд
воплотив собою метафору
чувствуя радость
от предвкушения горизонта
простым поступком разорвав паутину
так называемых дел,
уплывающих закопченных стен вокзала
довольный удавшимся побегом
никому не обидного отъезда
поступка объяснимого очевидного
солидного обоснованного перемещения
якобы востребованный делами в другом месте

*
внимательно прочитано и переписано своими словами

*
И затем я мгновенно взволнован
Увидев рядом возникший профиль
Эту прядь волос упавшую небрежную
И тонкую руку сжавшую перчатки
Случайность встречи в поезде
Ничем не закончится потому что
Поезда наших жизней разделены третью века
Наши глаза видят разное а наипаче
Наши гормоны озадачены
Несовпадением жизненных планов.

Тонкая рука перелистывает журнал
Иллюстрированный улыбками автомобилями
Артисток в длинных платьях и смокингах.
Ах отступает очарование
А я хотел бы поговорить,
и уже фонемы освобождались
от голосовых связок.
Но мужчине сказать ей нечего
И я не артист и не священник.
В поезде идущем к побережью
Атлантического океана
я прилежный пассажир бытия.

x-xii 09

О "материале"

2009-12-19T01:25:00.000-08:00

Есть люди, у которых гораздо больше «материала», чем у меня (врачи, юристы, священники…), но они не могут превратить его в «текст». Даже врач, ставший писателем (Загреба), убегает от своего материала, от своего избытка, к материалу рассказанному книг и газет… Возможно, собственный материал остался «механическим», «работой будничной», неосмысленной… Конечно, материал надо любить, иначе его невозможно взять…

Прихоть Нерваля

2009-10-09T03:41:00.000-07:00

Глядя на А…, вдруг вспомнился техт Жерара де Нерваля (La reine de Saba): сделан был слепок с прекрасной груди любимой, и затем по нему изготовили золотые чаши, из которого пил он абсент. Тогда, прочитав, мне померещился китч, но теперь он смотрел на божественные формы и желал того же, – впрочем, он предпочел бы вино, и даже вспомнил, какое, – они пили его в Пиренеях. Волнуясь, он разрывался между философией и поэзией: из оригинала будет пить молоко счастливый младенец… но прежде отец напьется… блаженства! А из копии (б)драгоценной – не из тусклого золота, нет – из хрустального кубка с рубиновым соском выпьет он крови земли. Не зная об этих мечтах, А… что-то чувствовала и оглядывалась на него тревожно и вопросительно.

Книга, сложившаяся на берегу

2009-09-24T12:54:00.001-07:00

Скажи мне, стареющий,
почему ты перестал оглядываться
на пройденное, перестал его повторять
и запоминать повороты?
Не придется тебе возвращаться и ты это понял?
Или боишься отвести взгляд от горизонта,
чтобы не пропустить прикосновения солнца к некоей линии,
отмечающей начало ночи?
Песок, обжигавший ступни,
теперь холодит ладони,
лучи, нагревавшие голову слишком,
отразились от черепа в небытие.
Бирюза, заставлявшая
биться сердце,
сменилась лиловым цветом церковного траура.
Эти приготовления тебя не смущают, напротив!
Наконец-то ты один на один,
и не слышно разнообразных по тону и одинаковых
по отсутствию смысла замечаний.
Больше не нужно заниматься существованием
жадной до пополнения плоти,
это скучной машины повторений.
Смотри-ка, каждый
день теперь будет новым,
и память более не понадобится,
чтобы узнавать дорогу возвращения.
Ну, вздохни и Люби.

Предночье

2009-09-24T12:43:00.000-07:00

И тени тянутся к востоку
и запах скошенного хлеба
и солнце розовой вуалью
накрыло горизонт

и если слезы оросили
души тяжелую поверхность
и жизни алчность пробудилась
и снова бьется в вене ток

Так называемый кризис, или от перемены мест слагаемых кругленькие суммы не меняются

2009-04-26T04:31:00.000-07:00

2006 2008

(((Приближение к теме)))

В советское время диссиденты надеялись на защиту «гласностью с Запада». Она и приходила, как следствие борьбы демократий и тоталитаризма. Сей последний, давший метастазы по всему миру, навязывал холодную войну, угрожая и разжигая в разных местах горячую. Советчина претендовала на роль морального судьи; начиная с Нюренберга, она уже и судила. Гулаг судил нацистов: убийцы обличали убийц.

Поставим вопрос иначе: была ли реальностью капеэсес? Не в пределах газеты, конечно, и даже не как «идеология» и «утопия», предлагаемые ныне в качестве последнего объяснения. Хотелось бы подняться до обобщения, выбраться, наконец, из застольного разговора «элиты». Не капеэсес была «реальностью», потому что в других частях мира возникли другие подобные и бесподобные партии, – нацистов, фашистов, капефе и прочие. Собственно, Реальность всегда скрыта, как скелет во плоти, как физическая формула в стальной оболочке атомной бомбы. Идеология – лишь еще одна – предпоследняя? – оболочка реальности, не подверженной переменам.

Вот нечто общее: во всех партиях состояли члены: люди, которые были вместе. Цели ставились разные, часто противоположные, но неизменно во всех объединениях партий одно и то же, это быть вместе. Это и есть реальность, нечто неизменное, всегда присутствующее в людях, в нас. Она доступна даже любительской психологии, «здравому смыслу», точнее, человеческой «сапиенции».

Быть вместе есть ценность и потребность. Это и есть подлинная цель людей, ловящая их необходимость. Мука одиночества – вещь не шуточная. Пусть назначаемая и объявляемая официально «цель» выглядит по-разному в разные эпохи. Она функциональна, она повод, но не причина. Она «телега», хотя и стоит, казалось бы, впереди «лошади», но лошадь, которая везет, это – быть вместе. Жизненно необходимое состояние, ибо тогда люди ощущают свое главное человеческое, находят свое бессмертие, то, что по отдельности они не имеют. Человек по отдельности смертен, а вместе с другим бессмертен. («Там, где вас двое или трое во имя Мое…»)

Отдельный человек бессмертен и вечен в контакте с Богом. Мистику Бог заменяет всех остальных. Но где же Он, Бог, в повседневности существования? Эту ненаходимую редкость, нерукотворную уникальность заменяет собрание всякого рода: объединившись, люди генерируют чувство вечности, причастности, неразрушимости. Таково содержание «мессы массы», любой «литургии» (работа по-гречески), например, футбольного матча, наполненного для матча стадиона.
Реальные крайности человечества – стадион и отшельник. Они друг друга не замечают, не знают и друг другу не нужны.

Попытки оторвать «стадион» от «государства» сему последнему не пришлись по вкусу: за освистывание Марсельезы оно пригрозило матч аннулировать и сорвать тем самым «мессу массы». Идеологический налог потребителям спорта пришлось заплатить.
Речь по тиви или похороны президента как интегрирующее массы событие заведомо менее интенсивно, чем футбольное состязание, хотя и богаче его содержанием (богатство содержания аннулирует возбуждение, тормозит порыв к действию). Оно мобилизует «всех», приводит в действие архаическую схему (парадигму) «отца народа», «прародителя», «понтифика». Президент заботится о народе «по-отечески», идет ему навстречу, чтобы утешить в беде и помочь. Обычно цель преследуется политико-терапевтическая: не дать недовольству перерасти в возмущение, указать (заведомо ложный) источник суровых мер, направить недовольство на «отработанных» и подлежащих устранению политиков. Он посредник между работниками, этими библейскими бедняками, и поднявшимися над ними накопителями, богачами. Президент заполняет разрыв между полюсами, лавирует между ними, не позволяет густеть напряжению.

Сквозь дыры «экономической» демократии Европейского Союза показалась его главная установка: легитимизация перемещения капитала в бедные районы Европы с дешевой рабочей силой. В эпоху активного коммунизма западный рабочий искал фабрику, а ныне фабрика пошла по миру в поисках рабочего. Всякая страна богата своими бедняками, согласными (вынужденными) работать за минимум средств.
Бюрократия европейского управления в целом сложилась, привлекательная своей бесконтрольностью со стороны национальных фискальных и полицейских органов. Коммерческий устав Европы под названием «конституция» не был принят, а затем почти сразу показал мимолетность документа. Параллельно усилились иные линии и группы власти, традиционно объединяющие «крупные» и «сильные» государства : Г8, Г20, принимающие решения помимо Европейского Союза и национальных парламентов. Обычными стали антидемократические постановления, в частности, платежи банкам без открытого (да и без, вероятно, закрытого) анализа, обсуждения и голосования, при отсутствии критики и протеста со стороны населения, парламента и прессы.

Нынешний «кризис» похож на своего рода «перестройку» (перекройку?) распределения власти. «Безрассудное кредитование» частного жилого строительства в Америке не причина, а эпифеномен, симптом, синдром и дымовая завеса, пища для журналистов. «Реальности вещей» коснулись некоторые политики и финансисты (и один из последних прервал свое рассуждение, сказав, что у него меньше мужества, чем у героя романа о борьбе с несправедливостью…) Они говорили о разрастании «офшорной зоны», то есть капиталов вне фискального контроля. Попытки гласности относительно швейцарских «чулок», японских сбережений и прочих Люксембургов были остановлены национальными судами как «незаконные».
Схема ухода от фискального контроля проста: Майкрософт, например, перенес свою бухгалтерию в Ирландию, и там он – иностранное предприятие с совсем иной фискальной ответственностью. Создавшиеся в мире теневые фонды – своего рода « партизаны », которые могут атаковать предприятия известные и разрушать их (изгоняя с рынка) или ослаблять. Цифры о теневом мировом фонде самые различные – от 50, 500 млрд до 15, 25 и 40%... То есть цифр нет.
Текущий «кризис» якобы неожиданен. Настолько, что английская королева ни одного банкира не сделала сэром в этом году: что ж это они его не предвидели? Всё было хорошо, все развивалось, и вдруг – старательно выстроенная цепочка домино повалилась. Как будто ничего этого не предвещало. И однако было несколько «дел» биржевых агентов, разоривших банки рискованной игрой. Еще в 1995 году начато дело Жана-Клода Тришэ, директора Лионского Кредита, когда у банка обнаружилась дыра в 35-40 млрд тогда еще франков (пятью «млрд» больше или меньше, как знать?) С тех пор Trichet (фамилия помогла…) получил пост директора Европейского банка, и дело прекращено за ненадобностью. Упущена возможность создать на живом материале университетский курс, который многое бы объяснил не только публике, но и ученым, и политикам. Победила привычка к местечковой секретности.
Были ли эти дела «буревестником»? Первыми упавшими фишками домино? Есть веские основания предположить, что да; но снова внимание публики направлено к «потерям банков», которые-де нужно компенсировать из общественных средств, – и опять остается в тени, кто же получил пропавшие миллиарды? Если есть проигравшие, то кто же выигравшие? (Не их ли дочерние фирмы в «фискальных парадизах», как пишет любовно верная пресса, то есть в офшорных зонах?) Узнать невозможно: вестимо, молчание – золото (черное? красное?).

Однако «мировой заговор» банкиров отдает детективом. Сложность мирового рынка настолько велика, что она не может свестись к схемам в одной голове и даже в нескольких самых больших компьютерах. Последний мировой заговор – коммунистический – распался, достигнув своей максимальной сложности и старости. Его агрессивное присутствие в мире и сдерживало «либеральную экономику», согласную «делиться с бедными», чтобы не потерять всё, терпеть растущий вес государства, им загораживаясь от советской опасности.
Ныне эта опасность исчезла. Механизм либеральной экономики освобожден, и очень быстро он стал показывать свою «автономность», пренебрегающую здравым смыслом. На одной и той же странице газеты один министр радовался росту продажи автомобилей, а другой сетовал на загазованность городов.

И тем не менее, тревога нынешних правящих структур, оплачиваемых налогами со «своих капиталистов», заметна. Ибо нет точных данных о теневом капитале, о его возможностях и о его (потенциальном) представительстве в политике. Достаточно ли он велик, чтобы смочь покупать – и перекупать – президентов и министров, канцлеров и директоров? Насколько успешно могут этому сопротивляться сложившиеся группы власти? Насколько «теневой капитал» ими «недоволен»? Настолько ли он силен, чтобы заменить опосредованных (через выборы) ставленников – прямыми (диктаторами)? Неуверенностью в завтрашнем дне – одним из признаков «революции» – питается стремление правительств Запада к организации общего фронта, когда права человека, свобода личности и народов, это главное дело человечества, отодвигается на второй и на третий план. Доминирует вторичное – сохранить власть, это случайное и временное приобретение; страсть к власти не менее сильна, чем секс и голод, хотя, быть может, она и не имеет характеристики необходимости.

Ждет ли нас новый тоталитаризм? Идем ли мы ему навстречу? Нельзя ли «остановиться» и повременить, пока очередной дракон не сдохнет в пустыне, не получив в пропитание наших жизней и душ?

Теневые финансы всего мира грозят неизвестностью существующим структурам власти, – и неизвестность политикам страшнее всего. Извлечь «финансовых террористов» – эту «алькаиду» экономики – на свет и увидеть может лишь… гласность. Нанесенные ими удары и дыры не залатать государственными миллиардами, – их уже опять скачивают «все туда же». Уничтожить «теневой банк» может лишь банк данных о банках, доступный всем. Понятно, что этот процесс причинит неудобство многим, иногда и самым высокопославленным лицам и органам, «власть предержащим».

Призрак тоталитаризма бродит по Европе… Возникнет ли партия, которая сделает из гласности «путь к власти» (Россия показала недавно пример) и одолеет партию охранителей старых секретов и швейцарских чулок? Или продолжится угроза «неизвестных миллиардеров», способных дестабилизовать рынок в мировом масштабе и вызвать такой хаос, что Гитлер Бенитович Джугашвили покажется избавлением? Когда у людей опять не будет иного лекарства от страха, чем развевающиеся знамена, грохот сапог и восклицание тысяч глоток в едином порыве?

Николай Боков. Фрагментарий

2009-04-05T12:49:00.000-07:00

заказать новинку

Diary New

2009-01-26T06:41:00.000-08:00

Просыпаюсь в Нормандии ночью: дрожь, лихорадка, ноги холодные. Простудился, небось, и организм борется. Ну и пусть. Приятно быть в стороне от всего этого. Слабость в членах замечательная. Безответственность полная: обожаю!

Часа через три решил помочь организму, ибо он явно не справлялся, а предстоит 140 км до Парижа. Вдруг на повороте нечаянно отключусь, и что тогда будет? Утешает, правда, то, что «Фрагментарий» отправлен Юрьенену, и он с Божьей помощью его обнародует.

Пошел на поиски стрептоцида (paracétamol) и обнаружил таки его в шкафу резном огромном кухонном. Далее, кружку чая заварить. Наконец, обогреватель электрический из ванной перенес в комнату, ибо воздух в ней холодный ради выключенного на ночь отопления, и кашель жестокий раздирает бронхи моему организму (надо же ему, идиоту, помочь). Парку одел (для запарки? – пошутит Загреба в последнем слове).

Итак, воздух нагрелся, чай грудь согрел, стрептоцид внутри помогает борющемуся организму. Кончились хлопоты. Пусть теперь меня в покое оставят! Даже читать захотелось. Потянул книжку из кучки: André de Hevesy. Rembrandt. Paris, 1935. Лежу себе и слушаю, какие мысли мне книжка подсказывает. Например, о неравномерности жизни человеческой: юность художника была в общем благополучна, а потом трое детей умерло, и Саския сама тоже, и все пошло по-другому.

И вдруг – приятная новость! На стр.74 выползла неизвестно откуда божья коровка! В январе месяце! А это насекомое для меня из «тотемных»; в старину бродяжническую ее появление предваряло автостоп и бескорыстную помощь. И вот на какой абзац она выползла и сидит:

«Одна евангельская страница от Луки не отпускала художника с юности: притча о самарянине. После 1633 года он посвящает ей офорт и небольшой холст. На ней вокруг голландского жилища текут события обыденной жизни: служанка набирает воды из колодца, собака мочится посреди дороги, не обращая внимания на большого коня, с которого снимают раненого, гримасничающего от боли. Всё это выписано ясно, честно, но без огня.»

Божья коровка уползла на верхнее поле страницы и замерла там.

Мгновение Остановилось par Nicolas Bokov

2008-07-07T05:20:00.000-07:00

Essentiels

Оно настигло меня на мосту, когда я ехал на велосипеде.
Это мост пешеходов. С обеих сторон его пересекает ряд каменных тумбочек, соединенных чугунной цепью.
Музыку я услышал еще издали. Пожилой человек играл на аккордеоне, сидя на складном стульчике спиною к реке. Я и раньше его здесь видел. Мелодия была очень знакома. Одна из тысяч знакомых мелодий, немного меланхолическая, полная грусти о чем-то ушедшем навсегда. Вязаная шапочка была на голове музыканта, у ног стояла консервная банка для милостыни.
Посередине моста замерли мужчина и женщина, держа друг друга за руки, несомненно, туристы. Мелодия их захватила врасплох: они сохраняли позу идущих, наклонившихся немного вперед. Готовых шагнуть.

На исходе моста две юные девушки, очевидно, тоже приезжие, фотографировали друг друга на фоне собора Нотр-Дам, высившегося над желтеющими липами сквера. Они громко смеялись, желая привлечь внимание публики, и в то же время смущенные этим вниманием.
Я проехал мост до конца. Развернувшись, я медленно ехал обратно. Мерцанье воды слева и справа. И чайки. И редкие белые облачка, висящие в небе. При входе на мост скопились столики, стулья, вынесенные из кафе. Послеполуденное солнце освещало посетителей, сидевших непринужденно, даже развалившись на стульях. Разговаривала негромко молодая чета. Остальные молчали.

О, что это? Странное сладкое чувство завершенности мира, нежно вошедшее в сердце. Словно я оказался дома, любящий и любимый. Легкое дуновение, словно перо, прошлось и смело пыль и иголки.
Простые сцены уличной жизни приобрели рельефность, наполнились упругим смыслом и вкусом. Успеть схватить этот смысл и запомнить.

Я медленно ехал на велосипеде, слыша невнятный говор людей, смех девушек, грустную мелодию аккордеона. Беззаботные облачка плыли над головой в ярком синем небе. И еще шелестел ветер в ветвях ивы, растущей на набережной, сильно поломанной во время памятной рождественской бури. Разломы покрасили черной краской, они почти незаметны.
Все проходит. После стольких ожесточений и боли приходит мир. Оказывается, это части притирались друг к другу, чтобы составить гармоничное целое. И простая мелодия грусти, и шелест листьев, и смех. И шуршание шин велосипедиста, бесцельно ездящего по мосту.
Мгновение начало проходить. Оно оставляло меня постепенно и бережно, словно желая смягчить боль возвращенья в обыденность, где спешка и выхлопные газы автомобилей, натянутые улыбки рекламы. Ну, ничего, не навсегда же.

По этому мосту, соединившему острова Сен-Луи и Сите, я проходил, проезжал тысячи раз. И однажды увидел мраморную дощечку на доме, ближнем к реке и мосту. Она сообщала, что здесь умер и жил Янкелевич, философ. Было выбито его изречение. Тогда я его прочитал и был счастлив. И сейчас, возвращенный и одинокий, я искал утешения. И вновь его получил:

«Тот, кто был, не может перестать быть: отныне таинственный и абсолютно непостижимый факт прожитой жизни является его пропуском в вечность».

Мне щиплет глаза. Мысль, подобная вспышке света. Как сложилась она в сознаньи философа… быть может, на этом мосту. В мгновение, может быть, боли, когда рана, полученная от людей, кричит в сердце: зачем же всё это, вся эта чепуха, которая съела мои порывы к небу и Богу? И почему они безответны? У меня нет больше сил ни жить, ни идти. И, может быть, тогда, отодвинув в сторону конспекты, системы и схемы, пришла эта мысль.

Марианна (для журнала 'La Vie', из неопубликованного)

2008-06-11T08:55:00.000-07:00

version russe

До городка Вуарона я шел пешком, и поначалу в новых ботинках, которые мне подарили в монастыре Гранд Шартреза. Их достал из огромного шкафа отец-наставник Кирилл, заметив, что состояние моей обуви отчаянное. Отец-наставник – это должность. Так называется монах, занимающийся послушниками.
У новых ботинок всегда есть один и тот же недостаток. Они трут ногу, даже если приходятся в пору. И я с облегчением отдал их старому человеку, сидевшему возле карусели на городской площади. Вид у него был меланхоличный, он даже заговорил о жестокости жизни и снял с ноги башмак, подошва которого оказалась дырявой. Не без удовольствия я подумал, что подарок отца Кирилла ему и предназначен, и что Провидение воспользовалось мною как перевозочным средством. Старик – быть может, владелец карусели – остался очень доволен приобретением.
Процветание Вуарона связано с деятельностью монастыря отшельников: тут делают знаменитый ликер. Кстати, поначалу он был лекарством, и лишь спустя лет двести превратился в столовый напиток. И производство его носит определенно светский характер, хотя братия и удерживает, кажется, секрет рецепта. Поразительно число составляющих трав в монашеских ликерах: 60, 70! Сколько же лет нужно поститься, буквально не есть ничего, чтобы нёбо могло различить столько оттенков. Голод просветляет и утончает даже вкус, самое приземленное из пятерицы человеческих чувств.
На вокзале меня ждал приятный сюрприз: моих денег хватало, чтобы доехать до Лиона на поезде. В купе уже сидели два молодых американца. Из их разговора выяснилось, что они студеньы, живут в Иллинойсе. Три недели они провели в Италии, а теперь возвращались домой через Францию и Лондон. Домой! У американцев все есть, подумал я, даже это.
К нам присоединилась пассажирка, молодая француженка. Немного повозившись, она устроилась и открыла книгу. Время от времени она рассеянно посматривала в окно; присутствие молодых людей ее тревожило и влекло. Появились еще попутчики, которых я уже видел в Шартре: мать и сын. Юноша хотел поступить в монастырь, и мать приехала с ним посмотреть. Несмотря на жару, будущий подвижник сидел в костюме, застегнутом на все пуговицы. Было видно, что он страдал и терпел.
Когда поезд тронулся, потянул сквознячок, стало легче дышать, и мы все помягчели. Зеленый пейзаж Изера плыл за окном, плавные линии старых гор. В поезде есть что-то магическое, не правда ли? Словно он нас увозит от прошлого, мы трепещем ввиду неизвестного нового и слегка грустим о миновавшем: иногда бывало и там хорошо. Не всегда, но бывало.
И вот тут-то один американский рюкзак – добротный, огромный, подстать американским плечам, лежавший на полке над моей головой, – вдруг накренился и рухнул вниз, проехав углом моей голове и лицу, сорвав очки.
– Извините меня, пожалуйста! – воскликнул я автоматически, шаря по полу руками в поисках оптического устройства. Нужно, кажется, пояснить, почему я стал извиняться. В то время я штудировал Лествичника, Кассиана и других столпов раннего монашества. Ясно ведь, что случайностей не бывает, и что если на этот раз ты по-видимому невиновен, не за прошлые ли грехи ты получаешь по голове согласно божественной справедливости?
– Ничего, ничего – бормотал американец. Немного смущенный, он водружал рюкзак на прежнее место.
– Вам не в чем извиняться! – вдруг послышался звонкий голос. – Это им нужно просить прощения!
Лицо нашей спутницы было прекрасно. Черные брови грозно сошлись, тонкие ноздри раздувались. Она выступила на защиту бедного и угнетенного – и это был я в моей потертой одежде, против обидчиков – крепких, рослых. Она гневалась и на меня: разве можно принимать обстоятельства так безоглядно! С такой отреченностью!
Я любовался ею. Это была сама Марианна, олицетворение Франции, в борьбе за справедливость. Божественную, драгоценную. Чтобы еще и вырвать несчастного из его покорности судьбе, внушить ему чувство собственного достоинства. Наверно, еще ее возмутило и то, что это были американцы, уверенные во всем и навсегда, как кажется нам, европейцам.
Ее жест показался мне чуточку материнским. В республиканской Марианне проступила в этиот миг «старшая дочь церкви», как называют Францию Папы. Старшая дочь защищала бездомного иностранца.
– Я прошу у вас прощения! – сконфуженно и старательно проговорил американец.
– Ничего, ничего – говорил я, улыбаясь, слегка встревоженный тем, что оказался в центре внимания (столпы монашества это порицают). И добавил, смотря в зеленоватые глаза попутчицы:
– Мадемуазель, вы коснулись моего сердца.

2002

Жан де Лафонтен Jean de Lafontaine traduit en russe par Nicolas Bokov

2008-04-23T07:36:00.001-07:00

(1621-1695)

В переводах и подражаниях Николая Бокова

Напильник и Змея
Сапожник и Финансист
Лисица и Бюст
Желудь и Тыква
Смерть и Дровосек

Бутон и Шмель
(подражание Лафонтену)
Садовник и Смерть
Углубленное подражание Лафонтену
Купец и Море
Скрип и Велосипед

Paris MMVIII

Напильник и Змея

К Часовщику – он ночью спал, вестимо, –
Змея огромная вползла,
Шурша средь винтиков, и голодом томима,
Напильник на столе нашла,
И стала грызть его неутолимо.

Напильник молвит ей, спокойствие храня:
Невежда глупая, почто грызешь меня?
Не токмо ты не съешь меня ни грамма,
Змея с дурною головой,
Ты у людей не оберешься срама,
Смеяться будут над тобой.
Мое железо рот твой раскрошит.
Меня лишь челюсть Времени страшит.

К вам обращаюсь я, род новых остряков:
Другого не умея, он всё кусать готов.
Однако беситесь напрасно:
Неужто мните вы печать зубов своих
Потомкам переслать на статуях прекрасных?
Неуязвимы бронза, мрамор, стих.

* * *

Добавлю от себя, стареющий толмач:
Напильник в веке том бывал подстать Удаву,
Но в наши дни ужасный этот Матч
Придется многим не по нраву.

Сапожник и Финансист

С утра до вечера Сапожник напевал:
И радовался всяк, кто там его встречал
И слышал кто; умело клал он шов
И счастлив был, как все семь мудрецов.
А вот сосед его, богач, тот денег не считал,
Он пению был чужд, и сон его бежал.
Известный он и важный Финансист.
Задремывал когда, принявши пищу, он, –
Тотчас мелодией соседа разбужён,
И сетовал богач, заметно раздражен,
Что Провиденье не внесло в законов лист
На рынке торговать хорошим сном,
Как продают питье и разное покушать.
В роскошный особняк Сапожник приглашен,
И молвил Финансист: Григорий, друг, послушай,

Каков ваш заработок в год? – Ах, сударь мой, –
Смеясь ответствует, качая головой,
Шутник Сапожник, – я не веду сей счет!
Бывает, день труда сантима не дает.
И то уж хорошо, коль по скончанье года
Весь мой доход не менее расхода.
И был бы хлеб, чтоб поднести ко рту.
– Ну, ладно; много ль выручаете поденно?
– То больше, а то так, обильно ж – нищету.
(Коль не она б, доход бы был почтенный).
И вот еще беда: бывают дни в году,
Когда я закрываюсь непременно, –
Наш господин Кюре всегда найдет святого,
Чтоб, празднуя его, мне бедность возрасти.
Наивности Сапожника смеясь, тут слово
Промолвил Финансист: – Хочу вас возвести
На трон достатка: вот вам сто экю.
Вы их в сундук старательно сложите,
А в случае нужды тотчас употребите.

Сапожник мнит, что злато всей планеты,
Добытое трудами поколений,
Пред ним легло в мгновение мгновений.
К себе бежит, и в погребе монеты
Хоронит он, и вместе с ними радость.
Из голоса его пропала сладость,
Когда обрел он цель людских стремлений.
Морфей бежал, его оставив дом,
Теперь другие постояльцы в нем, –
Тревоги ложные и страхи подозрений.
Глаз не смыкает он, от ужаса кричит,
Коль кот ночной на крыше загремит.
Измученный, сказал тогда сапог ваятель
Тому, кто стал его заимодатель:
– Верните мне веселье и без тревоги ночь,
А ваши сто экю возьмите, Сударь, прочь.

Лисица и Бюст

Великие земли – как на театре маски,
Толпа за внешность им дарит хвалу и ласки.
Суждение Осла поверхности не глубже.
Лисица же вопрос исследует до дна
И если, наконец, умело обнаружит,
Что вместо дела видимость одна,
Сужденье применяет к ним, какое
Она произнесла, увидев Бюст известного героя, –
Поболее размеров натуральных, Бюст
Изваян был на славу и однако пуст:
Хоть и красивая, сия безмозгла голова.

Мораль ясна, хоть мне от ней и грустно:
Господ немало есть, подобных в этом Бюсту.

читает переводчик

Желудь и Тыква

Изъяна нет в творенье Божьем!
Чтоб этот тезис утвердить,
Не надобно на край земли ходить,
Нам хватит Тыквы краснокожей.

Один крестьянин, на сей овощ глядя,
Его пощупав черенок,
Неужто, говорит, Создатель ошибиться мог, –
Не там, где надо, Тыкву он приладил.
Ей-ей! Я, хоть и бываю туп,
Ее бы поместил на тот вон славный дуб:
Тогда б согласно было дело:
И мощен плод, и крепко древа тело.

Ах, друг Иван, – вставая на заре,
Внимал бы ты получше своему Кюре!
А он свое: не так они растут,
Сей Желудь маленький и гладкий
Уместнее на ветке Тыквы сладкой.
Ошибся Бог: чем подступаю ближе
К сим фруктам, тем яснее вижу,
Что вышла незадача тут.

Иван наш изнемог от бури размышлений,
Духовности порыв все силы исчерпал.
Заснул под дубом он, Морфея пленник.
Сорвавшись, Желудь в нос ему попал.
Проснулся крестьянин и, трогая рукой,
В браде виновника находит.
А Нос – сплошной синяк! И разговор иной
Теперь мыслитель наш заводит:

А если фрукт тяжелый зрел бы в вышине
И вместо Желудя упала б Тыква мне?
В миру – гармония, а вовсе не изъян,
Теперь я вижу сам тому причину.
Восславив Бога и прогнав кручину,
Домой отправился Иван.

Смерть и Дровосек

Бедняга дровосек изнемогал нести
Свой хворост и годов поклажу.
Стеная, продолжал брести,
Дорогу выбирая глаже.

Но не имея боле нужных сил,
Свои дрова кладет он долу.
Ему весь мир теперь не мил,
От радостей и ласок голый.

Да что там! Даже хлеба нет
В обеда час, а ночью нет покоя:
Жена и дети, и налогов гнет,
И гам солдатского постоя,
Долги и тяжкая работа,
Рубаха, жесткая от пота.

Он Смерть зовет. Она же тут как тут:
– Что сделать для тебя, о друже?
– Ах, ты?! Да вот дрова… похоже, упадут!
Пожалуйста, веревку затяни потуже!

Кончина, верно, от всего излечит,
Но даже мучаясь, мы не спешим уйти.
Земной удел людей не вечен,
И нам другого не найти.

Бутон и Шмель

Подражание Лафонтену

Бутон в саду, где птицы пели хором,
своею выделялся красотой.
А Шмель, со всей мужицкой простотой,
в округе занимался меда сбором.
Мохнатый весь, Шаляпиным гудел занятно,
нектар лижа, он щекотал приятно.
Хихикали Ромашки, а Розы-задавалы
ему смотрели вслед и становились алы.

Шмеля заслышав бархатное пенье,
задвигался Бутон и раскрываться стал,
не в силах удержать волненье,
своими лепестками замахал,
Шмелиным крыльям подражая,
на сердцевину чтоб к себе привлечь,
чтоб захотелось юноше прилечь
среди холмов чудесных рая.
Поспешность тут ждала, увы, расплата:
движений резких испугался Шмель
и от Бутона прочь он полетел крылато,
и спрятался за тридевять земель.

Цветы печалились, что вышло так неловко,
Сад оглашали тихий плач и стон,
Слезами теплыми сам истекал Бутон,
И ветр его покачивал головкой.
Тут слово взял известный Георгин,
Уже в летах, он доцветал один.
– Внемлите, опыт мой вам завещаю я:
Чем менее, мой друг, покажешь,
Тем более воображенью скажешь, –
Нет крепче паутин для нашего Шмеля.

Садовник и Смерть

Углубленное подражание Лафонтену
(С персидскаго)

В Лионе жил Садовник именитый,
Он парки и сады успешно разбивал.
Однажды летним утром он покрытый
Холодным потом к Мэру прибежал.
Как лист осенний, он дрожал.

И говорит он Мэру:
– Позвольте, господин, в Париж уехать мне
И отдохнуть неделю в тишине.
Одобрите, прошу Вас, эту меру:
Мне Смерть явилася, пока я резал розы,
И страшные произнесла угрозы.
Быть по сему! Взревел тотчас мотор,
И Мартин наш в Париж умчал во весь опор.

Откушав в полдень, Мэр гулял по саду.
И видит – Смерть идет, придерживая шаг.
– Послушай, госпожа, – отец ей молвит града, –
Почто Садовнику ты угрожала так?
– Я, угрожать? Любезный, подождите! –
Смерть отвечает Важному Лицу.
– Вы, смертные, друг другу мной грозите,
А мне такое не к лицу.

Я удивилась лишь, что Мартина в Лионе вижу,
Ведь вечером мы с ним встречаемся в Париже.

Купец и Море

Усиленное подражание Лафонтену

Купец отважный плыл на корабле
И вез сундук с деньгами для покупок.
Он был весьма известен в той земле
Тем, что в торговле избегал уступок.
А чтоб никто в сундук залезть не мог,
Он цепь надел и запер на замок.

И слышит ночью тихий разговор
Людей не слабых, с ними не поспорить.
– Мы, – говорит один, по виду главный вор,–
Возьмем сундук, а коммерсанта – в море!
Всем злато одинаково блестит
И о своем происхождении молчит.

И ну давай Купца тихонько окружать.
Увидел тот, что речь идет о жизни.
Пора существованья лодку разгружать,
Иначе не видать отчизны.
Сундук схватил он. Под всеобщий ах
Рубли и доллары исчезли все в волнах!

Разбойники зубами заскрипели,
Но делать нечего – ножи их не успели.

Внимайте, Овцы, Лисы и Вороны!
Коль речь идет о самом дорогом,
Пожертвовать в последней обороне
Приходится и златом, и Рублем.

~

Жизнь в мире сем я уподоблю морю,
Купца – душе, а страсти – сундуку.
Коль хочет кто избегнуть в жизни горя,
Пусть душу облегчит от страсти обладать.

Скрип и Велосипед

Вынужденное подражание Лафонтену

Один Велосипед – на радость юным Спицам –
Поехал на прогулку в лес.
Его бы слух там усладили птицы,
Когда б не скучный Скрип колес.
И так, и сяк, с асфальта на песок,
Всё Скрип мигренью бьет в висок.

Недолго наш терпел Велосипед
И грубыми словами выражался.
Масленку вынул он и говорит:
Почто ко мне ты привязался?
Вот втулку я сейчас помажу
И наконец со Скрипом слажу!

Вдруг Тормоз мудрый застонал
И так ему пробормотал:

Когда бы Скрип твой прекратился,
Ты в кучу ржавую тотчас бы превратился!
И знай, что Скрип, хоть он и раздражает,
Движенье городское извещает,
Что едешь ты хоть старый, но живой!
Повеселев, Велосипед отправился домой.

Андрей Синявский. Абрам Терц: Спокойной ночи

2008-04-01T07:39:00.000-07:00

Издание М.В.Розановой и с ее рисунками.

Париж, "Синтаксис", 1984. 447 с.

Геннадий Айги. Москва, 1973/74

2008-04-01T07:26:00.000-07:00

Лучшая, на мой взгляд, фотография Айги (сделана мною на его московской квартире в 1973 или 74); оригинал потерян редакцией "Вестника РХД". К сожалению, при публикации была испорчена и фотография, - слева и справа обрезали "ненужные" обшарпанные стены комнаты...

Посвящается Солженицыну

2008-03-10T11:42:00.000-07:00

Привет с того света

2008-01-18T06:43:00.000-08:00

Листочек, выпавший из книжки
Спустя четверть века
На Рождество

Ты научил меня
Дышать на иней в окне
И сегодня
Я делаю это надеясь
Почему-то
Глупая
Что увижу тебя в образовавшемся кружочке прозрачности
Но нет там все та же наша улица
Пустынная и полная снега

(перевод с немецкого)

не решаясь продолжить своими словами
но пространство и время сильнее
не могут быть протянутой руки
касающейся твоих пальцев
прохладных жасминовых рай моих губ
мощь любви взрывающей пафос
и мы смотревшие молча
на младенца
бык и осел а точнее
бык и ослица
слушая музыку умершего композитора
игру умерших пианиста и скрипача

как и сегодня
послушай
меня лежащего в бархате ночи
среди замерзшей земли
измученного жизнью среди людей
о направь убийцу ко мне
да направит он меня на путь истинный и прямой
к тебе
к вам

я засыпаю
положив твое стихотворение себе на лицо
и оно обратилось кончиками твоих волос покалывающих губы сладко
и я просыпаюсь в слезах
и я не знаю что это значит

Две демонстрации: Лурд и Красная площадь

2007-11-06T07:08:00.000-08:00

Впервые: по-французски, "La Vie" du 20 9 01

ТОГДА И ТАМ, ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС

Впервые я попал в Лурд благодаря инвалидности моей дочери Марии… (лишь написав, я вижу странность слова «благодаря» в этом контексте. И тем не менее…) И самое сильное впечатление на меня произвело тогда шествие больных, – в креслах, на кроватях, на костылях. Поразительная демонстрация немощи и болезней, – их ведь обычно отодвигают на второй план, припрятывают, скрывают немножко. Да и странно было бы гордиться болезнью. А в Лурде это естественно. Лурд – столица слабых. Потому там любит бывать моя дочь: на время паломничества она не только полноценный человек, больше того, особенная и избранная. Всё вокруг для таких, как она.

Шествие длилось более двух часов: на колесах, лежащих на подвижных кроватях, под пение и молитвы через громкоговорители, с обычным припевом: Аве Мария, аве Мария… Порыв и надежда тысяч сердец, всплеск единой души толпы. Быть может, в этот бесчисленный раз порыв достанет до неба, и оно видимо для всех отзовется? Бывали случаи. За авангардом шествия уже просто толпа ходящих больных и паломников, идущих вместе. Рождается надежда, – это загадочное свойство и качество человеческого духа.

И в Лурде, «по аналогии», мне отчетливо вспомнилось другое шествие, – в далекой Москве, в исчезнувшее время. Демонстрация на Красной площади по случаю годовщины пресловутой «октябрьской революции», – тогда коммунисты разогнали Учредительное собрание России и захватили власть. Каждый год проходила эта демонстрация здоровья и силы. Ее начинали спортсмены, – крепкие, пышущие здоровьем, им и ноябрьский холод был нипочем. Потом шли войска, танки и ракеты. И затем шло население. Все они были заранее собраны по месту работы, организованы, предупреждены. На Красной площади стояли шеренги войск кагебе, образуя коридоры для простых демонстрантов. Переходить из коридора в коридор не разрешалось. Вдали высился мавзолей, и на нем – неподвижные фигурки начальства. Казалось – в 1970-м – что так будет всегда. Они наверху, они и внизу. Организованная жестокость пронизывала всё и день и ночь фабриковала два главных лица России – тюремщика и заключенного. Сила и власть. Навсегда.

И вот, пожалуйста, – всё развалилось и похоронило мечты о мировом господстве, – о, больше чем мечты – уверенность.

Я прихожу в себя: Лурд мне кажется сказочным, удивительным местом. Дочь Мария заражает меня своей радостью. Здесь всплывают в памяти непостижимые прежде слова: «сила Моя проявляется в слабости». Идут люди со свечами в руках, едут инвалидные кресла и кровати на колесах, несется из динамиков пение хора. Как столетие тому назад. А не имевшая равных советская власть рассыпалась в пыль.

Чтобы обыкновенная жизнь показалась раем, нужно сначала побывать в аду. Обыкновенном земном аду, где главное занятие – борьба за первенство и попирание слабых «во имя счастья всего человечества». И собственного комфорта, естественно.

___________________

Это одна из «хроник», которые я писал для еженедельника La Vie («Жизнь») в 2001-3 гг. Когда-то он назывался La Vie catholique («Жизнь католическая»), но потом, спасаясь от исчезновения, стал просто «Жизнью» с католической окраской, но «не клерикальным». «Надо поднимать тираж», – говорил редактор. Затем произошло символическое событие: «Жизнь» купил небезызвестный Le Mond («Мир»), ежедневная газета («объективных социалистов»). Мир присвоил жизнь! Ну и ну! «Не любите мира и того, что в нем», – вспоминал я Иоанна Богослова, стараясь схватить смысл события. Вскоре меня перестали приглашать к сотрудничеству. В последний раз меня позвали года два назад, и я отправился. Моему появлению удивились и несколько смутились; оказалось, честный компьютер пригласил всех авторов раздела «Существенное», где я сотрудничал. А я отозвался по наивности и даже приготовил выступление на тему.

Интересно, что мою хронику снабдили иллюстрацией, «исправляющей» мое (недо)понимание сюжета, а именно, фотографией победительницы Олимпийских игр для инвалидов. «И тут должно быть, как всюду. И в мире слабых должно быть, как в нашем «Монде»…» Так вот, нет, не сразу: Лурд слабеет, но еще жив.

o0o

Причиной извлечения этого старого текста был разговор в нашем маленьком философском кружке с Арой Мусаяном. Он вдруг вспомнил, что оказался в Лурде вскоре после своего возвращения во Францию из сов. Союза, куда его увезли родители, уехавшие из Франции в Армению после войны, захваченные надеждой на либерализацию сталинизма. И нашел отрывок из своей книги, посвященный Лурду. Его впечатления – молодого, сильного – на стороне как раз советского «парада молодости». Ныне мне не приходит в голову ни его упрекнуть, ни даже удивиться, – стоит мне вспомнить, как я привез трехлетнюю дочь-инвалида в Швейцарию, в приют, рекомендованный Светланой Гаер. В числе прочего нам показали бассейн для детей-инвалидов. Проведя полчаса в этом совсем новом для меня, «параллельном» мире, я вышел на улицу и упал в обморок. Чудны пути Твои, Господи.

Заговор против Пушкина

2007-09-19T07:02:00.000-07:00

4 ноября 1836 Пушкин получил анонимные письма с «дипломом историографа ордена рогоносцев». Сверх того, семь или восемь других экземпляров были отправлены разным лицам в двойных конвертах; на внутреннем конверте был надписан адрес Пушкина. Эти получатели, заподозрив недоброе, конверты Пушкину не переслали.
«Статистика» в пользу Пушкина: две трети оскорблений до него не дошли. Но раненое чувство не считается с ней, ее не замечает. Понятие о чести «абсолютно», оно не переносит «пятна». И тут выбор невелик: или настаивать на абсолюте «я чист», или пойти на человеческий компромисс, на покаяние: «я тоже человечек, я слаб и хрупок, я делал больно другим, и теперь мне это возвращается по закону талиона».
Пушкина изучали долго, и все он казался неуязвим. Наконец, вскрыты его письма к жене, даже переписаны и распространены в публике. Он возмущен. Так найдено слабое место: он оберегает свое чувство к жене. Нежнейшее, интимнейшее.

Дантес волочится, но дело не в нем: Натали рассказывает мужу всё, который много старше и опытнее ее; он разрешает ей кокетничать. Дело, в конце концов, не в Дантесе, а в Геккерене, которого Пушкин считает автором анонимки и главного в ней оскорбления. И ему он возвращает оскорбление сначала в черновике от 17-21 ноября, а потом в роковом письме от 25 января: « Vous, le représentant d’une tête couronnée, vous avez été paternellement le maquereau de Monsieur votre fils ».

Анонимка намекает на царя словом «историограф», поскольку Пушкин им почти стал, написав истории Пугачева и Петра, работая в архивах с разрешения самодержца. Дело не в возможных отношениях царя с Натальей: свобода светской женщины – после Екатерины Великой и ее мужелюбия – велика. Пушкин – муж, но не собственник жены, это «сокровище», принадлежащее всему обществу, еще не имеющему телевизора и прессы, и жадному до изустных новостей. Восполняющему их дефицит выдумками.

Оскорбительность складывается из другого: Пушкин должен казне деньги, полученные на печатание «Пугачева». И другие ходатайства о займах он подавал через Бенкендорфа. И пытался продать казне неудачную статую Екатерины, вылитую в Берлине по заказу тестя… Вот где жало анонимки: деньги выданы, дескать, Пушкину потому, что он расплачивается женою. Боль и рана – из-за невозможности сопоставления в одном душевном пространстве абсолютно разных идей: нежной любви к Наталье и циничного расчета. Навязанное соседство аромата и смрада, улыбки и ухмылки.
Идея в чужой голове нас не особенно задевает. Чтобы нас заставить страдать, идеи должны оказаться в нашем сознании и начать свою смертельную схватку.

Пушкин пытается немедленно вернуть казне долг, предлагая купить у него одно из поместий с крестьянами. Он извещает Бенкендорфа о происшествии, тот устраивает встречу с царем. Вероятно, монарх ставит условие не вмешивать Геккерена, а Пушкин убежден, что именно голландский посол – автор анонимки. Дантес нейтрализован сватовством к Екатерине Гончаровой. 10 января 1837 сыграна свадьба, и он стал свояком Пушкину.

И однако 25 января Пушкин отправил роковое письмо Геккерену. С литературной точки зрения, это шедевр: это кинжал, сделанный из слов. Ясность, кристальность, простота, неотразимость. В искусной драгоценной оправе немногие оскорбительные слова производят страшное впечатление. Стальной клинок, сработанный страданием сердца. Абсолютная месть. От этого письма нельзя увернуться, даже будучи старым дипломатом.

Пушкин все-таки послал его, презрев запрет царя и тем самым громко объявив о своей свободе и независимости. Очистив себя полностью от слухов и намеков, будто его молчание куплено.

Заговор против Пушкина, вероятно, «кружок задетых» им.
Человек и поэт породил не одного врага и не двух, – их десятки, – мужья соблазненных жен, осмеянные в эпиграммах вельможи. И вот у него самого слабое место: прочитано, изучено, размножено его письмо к жене. Письма. Из них ясно, что он ее любит. Любящий слаб раною своего предмета, его похищением. Силен, конечно, любовью, но им же и уязвим. Наталья – мать четверых детей. Ударить со стороны Натальи.
Начиная с ноября 1836 в письмах Пушкина, как в филигране, сквозят боль и оцепенение. Его занятия продолжаются, но он все время думает о другом. Растущая ясность предопределенности.
«Объективность исследователя» позволяет предположить: Геккерен помогал Дантесу волочиться, это видно из рассказов Натальи мужу, которые тот цитирует в письме Геккерену. С другой стороны, Письмо Пушкина (в Псс № 782, его черновик под № 748) дипломату удивительно подробное, рассудительное, философское, и тем оскорбительнее и смертельнее фраза, – обвинение Геккерена в том, в чем хочет обвинить Пушкина «молва»: Vous, le représentant d’une tête couronnée, vous avez été paternellement le maquereau de Monsieur votre fils. Il paraît que toute sa conduite (assez maladroite d’ailleurs) a été dirigée par vous. Semblable à une obscène vieille, etc. [Вы, представитель коронованного лица, вы по-отечески стали сутенером //«сводник» слабовато в этом контексте// вашего сына. Похоже, что его поведение (довольно, впрочем, неуклюжее) направлялось вами. Подобно скабрезной старухе, и т.д.]
«Верните мне моего сына», – понимание этой фразы Геккерена, сказанной Наталье и переданной ею мужу, возможно прямо противоположное: для Пушкина это подстрекательство Натальи к измене; для других – попытка воздействовать на нее, чтобы она «отослала Дантеса на безопасное расстояние» и чтобы тот вернулся к ревнивому приемному отцу.

Дерзкая шутка на евангельском материале («я как Христос на Голгофе») обернулась нешуточной мукой. Небо не знает иронии. А, ты как Христос? Ну что же, пожалуйста, вот тебе и Голгофа.
Закон талиона: перчик эпиграмм вернулся ядом издевательского «диплома», бессильная ярость мужей вылилась «царственной клеветой». На Пушкина все «свалилось»: литературный дар, жизне- и женолюбие. Столбовая дорога к гибели.
Пренебречь желанием царя (чтобы Пушкин не трогал Г.) – значит показать, подчеркнуть и утвердить свою независимость от царя, следовательно, отвести гнусное подозрение в «купленном согласии».

Вероятно, грубость и непонимание Синявского обязаны и тому, что он не мог читать французского оригинала письма и почувствовать по-человечески всю остроту и болезненность ситуации (а это ему бывало доступно: его описание собственной встречи с женой в лагере – одна из вершин русскоязычной лирики). Пушкин лишается статуса «жителя Олимпа», кусаемого, конечно – как избежать укусов в человеческом то стаде, то стае? – но в главном недосягаемого для резцов всякого рода, – он превращается в «жертву фатума», в трагического персонажа. Метаморфоза унижения, (у)смирения не была им принята. Его мудрость уже догадывалась о редком знании, известном Паскалю и немногим другим, что жизнь человека течет по законам избранной им (выпавшей ему) «культурной схемы», что она подобна путешествию через «лес», для которого составлены тысячи карт, и там, где на одной карте – рай, на другой расположен притон разбойников.

Мысли других нас не особенно трогают, если они не стали нашими собственными.
Нестерпимость подозрения вблизи внутреннего алтаря: «здесь так хорошо, это рай, и в этом раю сомнение в нем невозможно, убийственно; смертельно для рая».

Вариации с обычным исходом

2007-09-06T07:51:00.001-07:00

Набросок сценария для видеоклипа Николая Головихина

Старик наступал на него, не видя; оставалось прижаться к стене, давая ему место пройти по узкому тротуару. С другой стороны двигались безразличные к человеческим судьбам лакированные автомобили.
Старик надвигался, тряся бородой, весь в пестрых лохмотьях, словно клоун, который пролез через колючую проволоку. Он и толкал тяжелым портфелем, чья твердость выдавала содержимое, – держу пари, книги.
Он прошел почти сквозь него, подобно призраку, вернее, словно объемное изображение, обдав тем не менее запахом редко моемой плоти, зловонием нечаянных испражнений.
Мое будущее, сказал он невольно; не подумав, сболтнул, смотря ему вслед. Так и есть, повторял он обреченно, ускоряя шаг, стараясь не упускать из виду, обгоняя прохожих. Старик шел, словно пароход, рассекая толпу, и она расступалась, подобно льдинам замерзающего моря.
Седая шевелюра его была маяком, она вспыхивала белым светом в лучах солнца, плыла лебедем над черноволосой стаей туристов у подножия базилики Священного Сердца. Вдруг он исчез. Наш наблюдатель (Сабуров – пришло время назвать его имя) заглядывал в уголки улиц Монмартра, торопясь, опасаясь навсегда его упустить. «Я боюсь потерять мою старость из вида!» – рассмеялся он сам в себе. Он хотел спросить у своего будущего совета, а оно вдруг исчезло. И оглянулся на свист: это присвистнул его старик, держа портфель свой под мышкой, стоя у входа в кафе и прилипнув взглядом к экрану тиви: там играли в футбол, и он не мог оторваться. И остался бы так, если б не кончился матч.
Сабуров смутился. Его уже охватывал пафос великих свершений, не удавшихся и потому трагичных, а тут был всего лишь футбол, страсть стадионов, масс и плебеев. А он жаждал возвышенного.
Он шел за стариком, упорствуя ради окончательности эксперимента, желая иметь точку отсчета в своем начинании. Улица, автомобили. Кладбище, наконец, привилегированное, с чудным мраморным бюстом изгнанника Гейне. Старик, шаг замедляя, оглядывался, словно опасаясь, что его могут увидеть. Но кто? Сабурова он, несомненно, заметил, взглядом на нем задержался, но значения не придал. И быстро вошел в боковую аллею, ныряя под мост (он возведен над некрополем, и дрожит, чугунный, под тяжестью рычащих грузовиков).

Всего-то немного, подумал Сабуров печально. Не упустил ли он другую возможность? Ту, где стоял открытый автомобиль, возле сквера с памятником поэту Верхарну, украденным два года назад. И старик там был другой: подтянутый, стройный, спортивный, с натянутой кожей лица, казавшейся личиком целлулоидной куклы. Рядом с ним шла полная свежести девушка, чуточку смущаясь разницей лет. Вероятно, приезжая из новых членов великой Европы, из недавно освободившихся стран.
На ложе из плюша, в застланных войлоком коридорах, в залах и кабинетах привычных к власти отпрысков генеалогии, – тоже ведь старость, стало быть, будущее. Сабуров примостился, незамеченный, на сидении сзади. Он вволю мог любоваться изяществом шеи и подслушивать разговор. Старик, впрочем, молчал, и лишь мысли его были видны случайному попутчику: ровная поверхность каменистой пустыни, и по ней бежавшее навстречу ему существо, напоминавшее варана.
Целлулоидный старик ехал, безразличный красным огням светофоров. Осторожнее, ворчал Сабуров себе под нос. Красавица смотрела прямо перед собой и едва повернулась к попутчику, удивленная затянувшейся остановкой. Настало их время, им оставалось теперь ждать новых событий, которые вернули бы им свободу действий. Ничего не происходило. Попутчики, оставшиеся в живых, отдыхали в тишине заросшей травою улочки, сидя на кожаных сидениях автомобиля. Он стоял возле чугунной ограды, а за нею начинался пологий подъем к довольно внушительному особняку с облупившейся краской.

Не слишком ли далеко я заехал, думал Сабуров, не слишком ли далеко зашло дело? Чувствуя облегчение, он стоял на краю дороги с поднятою рукою, намереваясь вернуться назад и поскорее, опасаясь, что потерял свое место под солнцем. Чрезмерное любопытство тетивой натянулось и выстрелило им в незнакомую местность холодеющих стариков. В цепочке автомобилей, спускавшихся к нему по склону дороги, он сразу заметил склонный затормозить и предложить ему его подвезти. Он был бордового цвета и напоминал неуклюжестью просторные кебы тридцатых годов прошлого века.
«Мы едем в Париж», – услышал Сабуров радостный голос молодого господина в очках. Улыбалась и рядом сидевшая девушка. Акцент их, несомненно, немецкий. Они поговорили о хорошей погоде. Их путешествие было похоже на свадебное, на поездку влюбленных, – летящее вдаль, не замечающее ничего, кроме ветра. Они летят в свое будущее, подумал он, успокоенный, задремывая под ровное гудение мотора, а я возвращаюсь в мое настоящее.
Но он промахнулся. – Где мы? – спросил он, пробудившись, не понимая, почему долина с рекой простерлась внизу у подножья холма. Он выбрался на твердую почву. В машине не было никого. А внизу бегали две фигурки, мужская и женская. И он побежал вниз, удивляясь ловкости в членах, от которой уже стал отвыкать, наслаждаясь быстротой и послушностью тела желаниям сердца. И волосы били волной по лицу, мешая смотреть, он отбрасывал их рукой, и этот жест тоже был возвратившимся.

На спину ему кто-то прыгнул, хохоча, глаза ему закрывая ладонями.
– Сабуроу! – кричал веселый девичий голос, с нотками мальчишеского.
– Дарси! – ответил он, ошеломленный свежестью ветра, касаний, рта, поцелуя. Их велосипеды лежали в прибрежной траве. Солнце сверкало в спицах крутящегося колеса. Оно с неизбежностью крутится в воздухе, брызгая отблеском спиц, так обязательно слышится и ржание лошади, едва она вбегает на сцену и в кадр, или вот еще: смех бездумный ребенка, стоит ему появиться, замыслу подчиняясь, и замелькать в зеленых зарослях сада.
Насытившись, они лежали на склоне и смотрели на синие дали леса, на гребни и волны, тонущие в голубоватом тумане.
Он поднял глаза от утоптанной земли парижского сквера. И Дарси была здесь, она болтала по телефону и морщила от удовольствия нос. Загорелым коленом она поводила, сидя на спинке скамейки, – отчего молодым скучно сидеть на скамье, но нужно залезть на сиденье с ногами? В инерции смеха, она улыбалась, скользя по нему слепыми глазами. Девушка поднялась уходить и прошла мимо, а он прошептал едва слышное до свидания. Твердой рукой его возвращали из прошлого, но он вырвался и бросился грудью вперед на песочницу детской площадки.

Вот его время, вот он росток, откуда он поднялся и стал и осел грузно на лавке спустя полвека. Он сидит на песке бескрайнего пляжа, он роет норы и строит башни, и ему интересно, и он не заботится о волнах высоких, их барашки все чаще белеют. В кармашке штанишек запуталась визитная карточка, ему странен вид имени, напечатанного рельефными буквами, он закапывает его глубоко. Устав от работы, он вытягивается на горячем песке.

Прохожую встревожил вид мужчины в плаще, протянувшегося на аллее парижского сквера, лежащего, по-видимому, уже некоторое время, поскольку голуби ходят вокруг, привыкнув к помехе и ожидая какого-нибудь улучшения, например, просыпанных крошек. Впрочем, не всем он виден из-за поднявшихся роз, цветущих обильно после майских дождей. Однако уборщик со своею тележкой забрел и сюда, и теперь говорит по телефону тоном доклада, поглядывая на неподвижного незнакомца, упираясь грудью на древко метлы.

[над схваткой}

2007-08-28T04:41:00.000-07:00

√

Текст дб привязан к поплавку известности; иначе он «на дне» (? чего?); но это образ рыболова, одиночки, а рыболовы не все;
театр – стадион – музей, – вот эволюция автора масс.
И это не шутка: массы создали свое искусство. Музыка «техно», собирающая до 30 тысяч людей; вечерний пробег через Париж нескольких тысяч роллеров сразу – новые феномены. «Быть вместе» как психическая ценность. Как потребность психики, создающая новые социальные формы.

≈

И ведь записал, а сейчас не могу найти, где, имя киношника, у которого сюжет построен вокруг «пальто отца», которое тот носил во время оккупации, с пришитой желтой звездой. В наши дни его сын, надев то самое пальто, идет через ночной Париж, и попадает в лавину тысяч роллеров, едущих в противоположную сторону. Толкают, мнут, отрываются пуговицы. Потом опять все тихо и одиноко. И в зале нас сидело человек восемь.

В сущности, тут… Тут вот что-то как раз сущностное… сущее… сущий… Эпизод, конечно, привязан к месту и времени, но это как бы дверь, за которой уже ни места, ни времени, и там-то начинается невыразимое… Искусство-то в том и состоит, чтобы подойти, точнее, найти эту дверь. Она, собственно, мне и не-обходима, для этого-то мне и нужно искусство (и мое собственное, и других). Интересно, что изобрести эту дверь, выдумать ее из головы, практически невозможно, хотя бы я ничего не имел против.

Такое бывает ночью и в безлюдье. Если случается похоже настроенный собеседник, то это подарок судьбы и неба. А если такой собеседник – любимая женщина, то нет тогда ни границ, ни пределов (согласно человеческим меркам, конечно).

В городе тем временем идет вернисаж: озирание по сторонам, всех ли увидел и поздоровался, заметили ли другие и как отнеслись, телефончики, закусочки, давно вас не видели, знаете, что, я вам скажу, он в Голливуде, непременно пообедаем вместе, его книга весит больше килограмма. Портные, брадобреи, повара, парфюмеры. Задыхаясь, убежал по-английски.

≠

Ну что ж, будем смотреть на земные дела со спутника, в крайнем случае, с самолета. Красиво, чисто, безмолвно. Для общения хватает попутчиков. У вечных вопросов достаточно злободневности: человек ядущий, зачинающий, наслаждающийся, постигающий, умирающий, и прочая, прочая, прочая… В Лурд съездить во внесезонное время.
[образ масс – таланта – гения]

≠

[из письма]
…я могу ответить абсолютно искренне на любой твой вопрос, высказать совершенно свободно мое мнение (если оно у меня есть, конечно, – о многом я не думал, по невежеству или сознательно). Мой ответ может оказаться для тебя неожиданностью, то есть не подтвердить сложившийся у тебя взгляд. «Спросить другого» – одно из правил аскезы ( это слово значит «упражнение») при воспитании «разумной души». Даже самая очевидность нуждается в проверке, чтобы получить вес факта. В противном случае мы живем в потоке иллюзий и мнений.

Может статься, что ты живешь с иллюзиями на мой счет. Мне самому интересно, изменятся ли наши отношения после того, как они рассеются. Сохранятся ли? Вот в чем риск. Стоит ли он удобства и надежности отношений, – в виду моего возраста и все возрастающей пустынности вокруг уходящего.

√

Легкое потрясение: случайно увидел напечатанными тексты Монтана и Азнавура. Как, из нищеты сей можно сшить одежду? Голым достаточно и этого? «Томбэ ля неже… Падает снег... » – а им, наоборот, тепло.

Дневник существования

2007-08-24T03:07:00.000-07:00

Встречи имели место во сне, и во снах приходит воспоминание об этих встречах, иногда любовных, я начинаю искать телефон, который был раньше, в предыдущем сне, чтобы позвонить, или пытаюсь вспомнить адрес. Так и сегодня снилось место, где жил «Евгений», но его «спустя год» там не было, а другой молодой человек сказал, что «Евгений» написал мне письмо, и он сейчас его принесет.

И вдруг: забытое сновидение всплывает и наполняет меня, и отрезает от «реальности»; и все мысли в каком-то беспорядке. Паника неясности.

Советская литература – как странное мелководье, бескрайняя лужа: идешь и идешь, и вода все по щиколотку, и становится ясно, что купаться тут не придется.

оОо

Понимание. То есть карусель причин и следствий вокруг меня и внутри меня, и чем подробнее, тем лучше.
Этаж общества, мой, определяемый моей наличной собственностью и благами, доступными мне и людям, которым я могу их доставить («положение»); числом людей: чем их больше, тем больше у меня власти.
Этаж иной, «моральный», занимаемый по другим критериям, – зыбким, призрачным, непроверяемым телефонным звонком.
Это место личных отношений, начавшихся «случайно», развившихся, умерших. Место «биологических» связей, – семьи, родственников и детей. Ради перехода на другой соцэтаж нельзя пренебречь, например, отношениями личными; иногда личные отношения нельзя предпочесть «биологическим».
Еще есть уровень физиологический: налетевшая простуда отменяет важную встречу, влюбленность уменьшает родительскую ласку (мою к дочери, например); адреналин мешает пренебречь приличиями, а дофамин позволяет быть беззаботным при виде счетов и официальных бумаг. И кто увидит коварство молекул моего тела, кроме бесстрастного сканнера? Как пройти мысленно путь от уменьшающегося гемоглобина до того дня и часа, когда дорогое мне существо почувствует страдание утраты меня – то есть моего тела, слов, уверенности в постижении мира, заведенного порядка повторений?
Ах, понимание. Взгляд на всё сразу. Хотя бы на секунду. Этот мгновенный рисунок на белом листе. Этот зеленый листик, брошенный ветром в шевелящийся муравейник. О, великая причина следствия. О, причина причины. О, великая причина всех причин.

Страдание солидарности.

Сны, которые я видел во снах: их вспоминаю во сне. И потом тщусь вспомнить, бодрствуя, пока острая болезненность предприятия не останавливает.

Смешать реальность с фантазией: прямая дорога к сумасшествию. Сказано, но не доказано; доказательство, вероятно, возможно, но пути назад из него нет.

Жак Росси, убийца Игнатия Рейсса.
Так, так.
Что меня от него отделяло? Не закрывавшееся между нами пространство, отсутствие притяжения. Встречи не приводили к «браку душ», к дружбе. Жаком одно время увлекалась Горбаневская, переводила его лагерные истории для РМ (еще имевшей свое лицо).

Прочитав довольно книг, хочется пересказать прочитанное, организовать конспекты в собственную книгу. Прочитано много и впитано так хорошо, что усвоенные мысли кажутся собственными.

Сравнить мышление с парусным спортом

С проповедью о. Алексея

Аббат М… попросил съездить с ним в Бретань «вторым шофером»: 350 км ему одному утомительны, он засыпает. Так мы и ехали: после ста км я его сменил, и он «упал в объятия Морфея», согласно дежурной шутке. Дождь лил проливной. Город Ламбаль, где есть «коллежьяль», – большой храм, управлявшийся в бытность капитулом (коллегией) каноников (священников-членов ордена св. Василия, живших все вместе при храме). Стены целиком реставрированные после бомбежек (англо-американских 44 года). Колонны и свободы хоров, по-видимому, уцелели (или перебраны).

Сохранилась часть жюбе 15 века, – стены, закрывавшей хоры со стороны нефа, теперь перенесенной в южную боковую галерею.
Поехали мы, собственно, за аббатом П…, африканцем, уезжавшим в отпуск в Африку. Теперь там и тут встречаются священники – выходцы из бывших колоний. Старательные, послушные, воодушевленные социальной значимостью роли церковника. Взрывы, порывы и даже «с нами Бог», – но всё это в меру. Нужна регулярность института, неуклонная повторяемость, терпеливое ожидание, когда люди отвернутся от телевизора, от велосипедных гонок (в этом году их комичность привлекла и меня: по одной программе диктор выкрикивает похвалы победителю, а по другой читают статью о его допинге… Казак Винокуров снят с гонок, и уехал в Монако, где он купил отель в доле с каким-то господином из советской Азии.
Мой аббат забыл записную книжку с адресом пресбитерия. На пороге церкви сидела симпатичная девушка. – Мадемуазель, вы знаете, где пресбитерий? – А что это такое? (В ее извинение нужно тут же добавить, что и мой компьютер не знал этого слова). – Дом, где живут священники. – Пресбитерий мы, наконец, вычислили сами.
На обратном пути машину вел, и с видимым удовольствием, молодой чернокожий аббат. Мы не остановились посозерцать, хотя бы издали, Монт Сен-Мишель, волшебный силуэт ушедших веков, теперь, конечно, законная радость туристов, но все же нам еще достается щемящей печали о недостижимом.
Я задремал, но меня разбудили в городочке Домфор: аббаты решили поужинать. Так и сделали. Когда мы насытились, я позволил перчик иронии: вот, отцы мои, в чем дело: остановиться на пять минут посмотреть на Mont Saint Michel времени нет, а полчаса на поедание пиццы – есть… – Все покряхтели, соглашаясь со справедливостью замечания.
Да это и не упрек, а констатация. Это главное содержание нашего века. «Фанатики» теперь в других странах, в других областях деятельности. И еще эти книги. После перемещения аббата С… пресбитерий отходит к мэрии за неимением священника на место кюре, – здания же принадлежат государству по закону 1905 года об отделении церкви. Муниципальной библиотеке такая «сумма богословия» в двести томов ни к чему, не по плечу.
И в самом деле, что делать с этими книгами? Где-нибудь в семинарии пригодились бы – хотя бы одному упорному латинисту. Аквинат с комментариями Булларта, св. Альфонс Гренадский, или вот: латинское издание Златоуста 1848 года. Два с половиной века. Недешево стоили тогда эти двадцать томов, не нужные теперь никому, и им угрожает помойка. У букинистов и на Блошином рынке много такого в состоянии заметно лучшем. А тут еще эти голуби проникали в незакрытое окошко, и покрыли переплеты пометом.

Да что там книги – люди исчезают, еще живые и неплохие, но уже не нужные, скучные, тусклые. Затхлый запах белья. Всё исчезает куда-то: тысячи, тонны, каждый день отряды мусорщиков идут по всем городам мира. Над ними реет знамя релятивизма, оттесняя жалкие, на первый взгляд, лоскутки сторонников неизменности.

Все-таки в старости есть своя прелесть: все возрасты мне ныне доступны, не как сцена и действие, а как части картины жизни.
И этот особенный опыт: угасание дочери. Возмущение инстинкта родителя, бесполезное, бессильное. Ей полагалось бы меня «заводить»: ну, что ты сидишь, пишешь, не едешь! Вон там концерт или гости. – Однако смерть обходит меня и с этой стороны и мне строит гримасы как бы из будущего: вот твое биологическое продолжение вянет раньше тебя, любезный.
Опять эти нитки-нити существований разных и многих людей рядом со мною или неподалеку – соединяются в ткань – в странную ткань моего текста.
С дочерью мы навестили ризничего Роже, который бывал к нам дружелюбен и не затруднялся открывать большую дверь церкви Нотр-Дам, чтобы нам избежать ступенек с нашим медицинским креслом. Он вдруг исчез; оказалось – его разбил паралич. Потерял он способность речи. На наши звонки дверь он не сумел открыть, ключ протянул в окно. И оживленно мычал. Мари улыбнулась и вышла на миг из своей немоты, смягченная тем, что и бойкий Роже, «живчик», теперь тоже был в кресле. «Как и она».
«Я, как и они; они, как и я», – какие могучие, емкие формулы! Жизнь России ХХ века вся в нее уместилась: «я, мы, как и все советские люди». Неужели липкий ком муравьев не разделится на индивидов? Вот и опять нашелся спортсмен сплачивать всех обратно куда надо. О личности еще нельзя надеяться. Личность, облик, личина, калька латинского персона, что значит «звучащий через», – через открытый рот маски, голос, внутренний голос, у которого свой Источник. Голос молчания, становящегося нестерпимым, и тогда «мы» и «они» счастливы слышать хотя бы суфлера (то есть дующего, шепчущего), – Хитлера, Джугашвили и всю грязь тирании, – а начальникам «мы» и «они» дышат в затылок, напирают и требуют распоряжений. И те их отдают от всего жестокого сердца. Круг, и до чего порочный, и никак из него, никак.
Кромки, резцы, коросты.
Что же мешает признать их окончательный «реализм»? Согласиться, что так и есть, что такова природа вещей, что другое эфемерно, что добро и любовь – беспочвенная мечта? Другое воображаемо, мыслимо. Но разве этого мало? Разве не родственно невозможному, но мыслимому Иисусом в толпе потных грязных солдат? Мыслимое невозможное есть часть наследства. Вполне усвоенная, например, Паскалем.
Но если взглянуть на самый инструмент мысли: почему он работает время, а потом вдруг отвлекается от своего предмета, словно насытившись, не придя однако ни к какому результату и заключению?

√

Девиз Декарта: larvatus prodeo. Je m’avance masqué // Иду вперед скрываясь.
(в: Robert Champigny. Méditation seconde. Статья об этом мыслителе в ж. Mousseron, выходившем в тюрьме г. Пуатье; его мне подарили как раз во время моего посещения тюрьмы в 2002 году, когда я жил в городе «приглашенным писателем». И только сейчас случилось открыть журнал и полистать. На встречу записалось тридцать человек, но администрация допустила двенадцать. Молодые, энергичные, предприимчивые, по их утверждению – все невиновные, они моих не читали. Им интересно было поболтать между собой и повидать человека из внешнего мира. Единственный начавший читать «Обед на побережье» оказался пожилой мошенник и комбинатор…

√

Подробные титульные листы пушкинского времени…
Он мог бы читать эти книги. Впрочем, богословие осталось в стороне (или досталось крохами цитат из других авторов).
Помнится, Алексей Князев, ректор парижского богословского института, говорил в проповеди: «Пушкин не знал Серафима Саровского… прошел мимо…»
80-е годы мы прожили в домашности и былинности трех богатырей.
Впрочем, Серафима, которого мы знаем (Чичагов, Мансуров, Мотовилов, Нилус…) еще не было. Святость нужна была как подтверждение верности монархической идеи.
[Один сановный иерарх раз двадцать сказал и написал: «Есть веские основания полагать, что Николай Второй назвал наследника Алексеем, мирским именем Серафима Саровского». «Веские основания» так и остались важным надутым намеком, пока ему не объяснили, что святой был крещен во младенчестве Прохором.
Веские основания… вообще всякая торжественность, важность отдают протоколом, китчем, театром. Всякая «значительность, умное, красивое»… китч как прием лежит в основе сатиры.]

В той проповеди отец Алексей говорил об одиночестве, неотделимом спутнике святости. Вообще святые всегда одиноки, даже окруженные людьми: там, где они, уже нет никого. Потом был, как обычно, чай в столовой института, где разговор продолжался свободный. Я предложил свои «фундаментальные» темы тех лет: разрыв и война, например, между пророком Илией и пророками школы, обученными пророчествовать. Вот-де вечная проблема призвания и профессии, личности у Бога и института на зарплате. И что надо быть с призванным и стоять насмерть, поскольку профессия, институт всегда стремятся уничтожить выскочку. «Так нельзя думать! – неожиданно сказал о.А. – Вы останетесь в полном одиночестве!» В столовой за чаем он предостерегал от того, к чему только что призывал в церкви!

Человек есть то, что он говорит; его мир таков, как он говорит.
Как говорим, так и живем.

Сказать по-другому: не убийца, а жертва пульсаций; не жертва, а попавший в дурной момент в дурное место. Язык науки, понимания ведет в конце концов к цинизму, – цинизм в отсутствии морали, запрета? Особого рода цинизм.
Не убийца, а жертва подсознания; не убийца, а своего рода предприниматель, инициатор, капитан особой индустрии.

Среди трав, загорая в поле. И небо голубое, и ласковый поглаживающий спину ветерок. И зернышко, попавшее под страничку и вставшее бугорком.

Вести дневник существования, тем или иным способом. Вот и всё.

Суасонская чаша

2007-06-01T09:09:00.000-07:00

Во Франции она абсолютно хрестоматийна, а в советских учебниках ее нет. И сразу ясно, почему.

После удачного похода Хлодвиг и воины делили добычу. Предводителю, еще не обратившему Францию в христианство под влиянием супруги Клотильды, понравилась какая-то чаша, и он отложил ее для себя. Однако этот жест не понравился соратникам. «Ты получишь то, что тебе выпадет по жребию!» – сказал один и ударил по чаше мечом. Хлодвиг промолчал, но насупился.
Спустя время дружина готовилась к новому походу, и вождь проводил смотр. Остановившись перед тем самым солдатом, вождь сделал ему замечание, говоря, что обувь того не в порядке. Солдат наклонился поправить. Хлодвиг взмахнул мечом и разрубил ему голову, воскликнув: «Так ты поступил с чашей!»

[Прочитав об этом, Джугашвили нахмурился и приказал эпизод вычеркнуть, а историкам – забыть.]

Сидя у кровати дочери

2007-06-01T08:47:00.000-07:00

с конфуцианской простотой,
с буддийским спокойствием,
с христианским состраданием,
с римской прямотой,
с греческой внимательностью,
с еврейской терпимостью
стоять над обрывом жизни и смотреть в долину человеческих занятий. А потом повернуться – и снег, снег, снег, белый, белый, белый, падает, падает, падает. Так было в сентябре 87-го на перевале Шплюген в Альпах. Юный мощный прозрачно-зеленоватый Рейн, упругий полноводный, несся по огромным валунам.

Сидя у кровати дочери в реанимации: приборы, их пиканье, звуки настороженности. Город Дрё, которым на западе кончается «остров Франции» (île de France) и начинается провинция Нормандия. Он известен семейной усыпальницей последнего короля, Луи-Филиппа. Надгробные скульптуры эпохи, некоторые в изваянных из мрамора сапогах. Вот откуда концепты Сокова и других (фарфоровый молоток, глиняный пулемет).

Ее неспособность объясниться, «рассказать о себе». Минимум, без которого медицина ничего не может. Она отдыхает, успокоилась, но время от времени приоткрывает глаза: стережет меня: не ушел ли. И снова смыкаются веки.

Утром, проснувшись в шесть, писал письмо директрисе приюта о необходимости госпитализировать ее для «клинического наблюдения». В 9 раздался ее звонок: ночью Мари госпитализирована в реанимацию. «Госпожа, сказал я, природа и Провидение поправляют нашу бездеятельность».

Ни возмущения, ни страдания; немое спокойствие. Равнодушие, – в пушкинском понимании слова, как невозмутимость. Время жить и время умирать. Жизнь настолько отстрогала и отшлифовала, что вхожу без скрипа и стука в уготованный ею (?) паз, гнездо, нишу. Бесшумный, как современный ящик стола. Как бы отодвигается «всё это»: вспотевшие лица стремящихся, насупленность добытчиков, возня, хлопоты, «социальное». Навстречу звездная тьма и Господь Бог.

Жаворонки

2007-06-01T08:41:00.000-07:00

Нагнетание принадлежности к чему-либо: мой народ, догмат, идея. До крика, до крови. Ученые по-другому: «пока всё сходится». Пока. А завтра все может быть: «истина» отменится, усечется, на смену придет другая…
(на краю поля в Нормандии, положив велосипед в траву, и он в ней утонул. И жаворонки, Боже, жаворонки. И веет воздух чистейший, западный, с уже не далекого моря)

Его спасла орфография

2007-06-01T08:34:00.000-07:00

«Вы очень талантливы, – писал он, влюбленный. – Voue êtes très talentueuse». При переносе длинного слова получилось talen-tueuse. Tueuse, убийца… эта случайность его озадачила, и стало как-то неприятно. Писать любимой женщине-убийце. Хотя тут и есть что-то такое, фатальное, что ли, но все-таки боязно. Не в прямом смысле «убийца», а в переносном, конечно, однако не по себе. Да кто же знает, может быть, и в прямом… Так как-то все и расстроилось, наверное, к лучшему. Жалко иногда, что так получилось, а потом подумаешь и успокаиваешься.

Тодасё : 13 японических стихотворений

2007-03-05T10:53:00.000-08:00

Editions de la Caverne
1998

1

Лесная слива
упала передо мной
на тропинку.
Я улыбнулся невольно.
Ветер был
Уже далеко.

2

В сумерках
я вспоминаю детей.
Может быть, они боятся
наступающей ночи.
Как и я когда-то…
Мне хотелось бы
их успокоить.

3

Поездка в Киото
откладывается опять.
Впрочем, вид облаков на небе
не хуже философского сада.

4

Полосатый арбуз
наводит на размышление.
Это тигр овощей.
Это герб
беременности.

5

Зрелая листва.
Холодное небо.
Сердце сжимается.
А капает из глаз.

6

О одинокая птица
осеннего леса.
Захотелось и мне
что-нибудь произнести.

7

Осенний дождь
умиротворения.
Красный кленовый лист
в прозрачной воде.

8

О одиночество
мое окно
ты сделало прозрачным

9

Время осеннего плача
души увлажненной
Время желанного ритма
волн безымянных, идущих
из неведомой дали
Время холодного воздуха
гулкого эха

10

Осеннего листопада смиренье
листопада земли
душ человеческих
в иные места обитания
летящих

11

Одинокая бабочка осени
одинокая птица в лесу
одинокий жук на тропинке
о Боже
прими мое одиночество

12

Снова холодное небо
синее бездонное
я созрел Господи
навстречу идет сборщица урожая
моей души
моя смерть

13

И опять
птицы высоко в небе
летящие на юг
И опять
замирает сердце
Возьмите меня с собой

(14)

Красный карп рот открывает,
но не говорит ничего.
Еще подожду

__________________

Edition Bilingue
Les Editions Lucile
Paris 2005

ISBN 2-9523127-4-5
Dépôt légal : juillet 2005
Imprimé en France

Эрик Булатов. Портрет Всеволода Некрасова. 1981

2006-09-01T08:15:00.000-07:00

Николай Боков. Мозг диктатора

2006-07-06T10:23:00.000-07:00

Ара Мусаян. Александр Зиновьев: что запомнилось

2006-07-05T09:34:00.000-07:00

Эмиграция, особенно российская в эпоху коммунизма, подобна небу для землянина, прикованного к земному шару тяготением (как житель Ибанска – принуждением к жизни на родине), и где каждый избранник-изгнанник в глазах соотечественников – светило. В этом плане, величина Зиновьева среди звезд – из первых. Как эмигрант рядовой, но читатель "Зияющих Высот" сразу после их выхода в свет, я хотел бы поделиться воспоминаниями об эмоциях, вызванных первым прочтением, и о монументальной фигуре самого автора.

"Эта книга составлена из обрывков рукописи, найденных случайно, т.е. без ведома начальства, на недавно открывшейся и вскоре заброшенной мусорной свалке. На торжественном открытии свалки присутствовал Заведующий с расположенными в алфавитном порядке Заместителями. Заведующий зачитал историческую речь, в которой заявил, что вековая мечта человечества вот-вот сбудется, так как на горизонте уже видны зияющие высоты социзма. Социзм есть вымышленный строй общества, который сложился бы, если бы в обществе индивиды совершали поступки друг по отношению к другу исключительно по социальным законам, но который на самом деле невозможен в силу ложности исходных допущений. Как всякая внеисторическая нелепость, социзм имеет свою ошибочную теорию и неправильную практику, но что здесь есть теория и что есть практика, установить невозможно как теоретически, так и практически. Ибанск есть никем не населенный населенный пункт, которого нет в действительности . А если бы он даже случайно был, он был бы чистым вымыслом. Во всяком случае, если он где-то возможен, то только не у нас, в Ибанске. Хотя описываемые в рукописи события и идеи являются, судя по всему, вымышленными, они представляют интерес как свидетельство ошибочных представлений древних предков ибанцев о человеке и человеческом обществе.

Ибанск, 1974 г."

Вот, наверное, с чего начиналось знакомство большинства из нас с Сан Санычем (и хозяином Шарика, как мы об этом узнали из некролога, опубликованного в "Русской мысли"). Но шутки в сторону! Перечитывая тридцать лет спустя эти чем-то поистине ошеломляющие строки, представляется очевидным, что подлинной стихией Зиновьева все же была словеность, а не теория, и не вполне справедливыми поэтому кажутся высказывания о нем сегодня, как о потере для "отечественной науки". Конечно, в какой-то степени, он, возможно, и верил в свои доводы, прогнозы, построения, но по тому, как он их особенно не отстаивал, можно предположить, что он осознавал в себе скорее сатирика, чем теоретика. В этом и основное, на мой взгляд, отличие Зиновьева от современников. На самом деле, мало кто из диссидентов (кроме разве Бокова) применял оружие смеха в борьбе с ненавистным режимом. Во всяком случае, Солженицын (за покушение на икону которого был в свое время уволен с работы – уже на Западе – тот же Боков и подвергнут анафеме его собрат по юмору Бахчанян), им не злоупотреблял. А что может быть разрушительней для грубой силы, чем юмор, ирония, насмешка. В этом смысле, Зиновьев выступает как продолжатель Салтыкова-Щедрина, Зощенко, раннего Эренбурга, Ильфа и Петрова. К сожалению, вся книга не выдержана в стиле этого краткого предисловия, где логический и художественный моменты слиты воедино. Пришлось довольствоваться чередованием пассажей самой веселой фантазии с теоретическими выкладками, требующими совсем другого настроя.

Второе мое воспоминание связано с выступлением Зиновьева в парижском Доме химии вскоре после его выезда из СССР. Философия – дело публичное, и Зиновьев по окончании чтения пригласил публику к обмену мнениями. Однако зал с несколькими сотнями присутствующих – не уголок Афин, где вокруг Сократа собиралось полдюжины его сограждан. Не знаю, присутствует ли в каком-либо из его трудов услышанный мною в тот вечер и никем особенно не отмеченный довод, близкий к моим собственным умозаключениям того времени: коммунизм победит, но эта победа ознаменует его же окончательное исчезновение с лица земли и наше от него избавление, точно так же, как гибель пораженного раком организма означает гибель самой злокачественной опухоли. Было что-то незавершенное в этой мысли, и можно лишь сожалеть, что в тот вечер никакое встречное выступление не позволило более основательную постановку вопроса, ибо, в самом деле: что от того, что рак гибнет вместе с больным организмом? В приемлемом виде идея должна была бы выглядеть скорее так: "победа" коммунизма не означала смерти ни того, ни другого, а превращение их в нечто новое, подобно тому как лягушка в сказке оборачивается Василисой Прекрасной (после испытания, которому она подвергает царевича – т.е. после момента противоречия между ними). В стране диалектики невозможно было иначе выделиться среди коллег, как ценой возврата к формальной логике, где есть "да" или "нет", но не их живое единство. Но и эта чисто волюнтаристская научная позиция – лишь дополнительное указание на то, что теория для него, в общем-то, вторична по отношению к публицистике и, в конечном счете, политике.

Однако самым решающим для автора этих строк – в плане оценки философской позиции Зиновьева, но и философии как таковой – стал совершенно "сюрреалистический" эпизод телевизионного поединка во время литературной передачи Бернара Пиво "Apostrophes", состоявшегося между Зиновьевым и – догадайтесь, кем – Борисом Ельциным – в марте 1990 года. О, боги философии! Зачем вы допустили такое? Никогда прежде так не позорилась она, признав открыто, перед миллионами, свою беспомощность перед политическим. О, срам, который уж ничто смыть не поможет! Две тысячи лет скрывала она его во тьме рукописей, книг, библиотек, и вот, по оплошности или чрезмерной самоуверенности одного из своих, позор вышел на телевизионные экраны. То, как Зиновьев сдавал, с начала до конца, под предвидимым голым натиском незаурядного, правда, аппаратчика – на кануне краха советской империи! – для уважающего себя или, скорее, питающего еще какие-то иллюзии, философа, было самым удручающим зрелищем. С того дня у меня возникло глубокое подозрение, что, как уже у Канта, у Маркса (и общим счетом у всех пост-кантианцев кроме Гегеля) деятельность, практика, довлеет теории, предшествуя ей, а не наоборот; и что философия со времен приговора Сократу как бы бессознательно усвоив урок, пошла на исторический компромисс с политической властью, под конец став ей открыто на службу как идеология. Что, следовательно, должно преодолеть, либо с ней порвать.

И это подводит меня вплотную к комментарию страницы интервью, озаглавленной "Лекция Александра Зиновьева" ("Русская Мысль" от 19 мая), на самом деле как будто неплохо резюмирующей самые последние воззрения Зиновьева. Поражает как раз значение, придаваемое Зиновьевым идеологии? Последняя выступает в качества основного момента по меньшей мере двух "решающих факторов комплекса причин, приведших к краху советской системы": идеологическая война, навязанная извне, и внутренний кризис идеологии. Как немецкие классики чувствовали себя обязанными, наряду с чисто философскими трудами, предлагать свои личные соображения в области тогда "модных" естественных наук, так в наше время модна социология. В его понимании, государство – частный случай созданного им понятия "социальной организации". Возникает впечатление, что Зиновьев никогда не сталкивался с понятием "геополитика". Но ведь небезразлично, что социальная организация, возглавляемая Чингисханом, рождалась в степях Монголии, что, видимо, определило завоевание ею соседних более благоприятных для человеческого существования территорий Азии, и так вплоть до Европы; что Египет возник в долине Нила, и это определило его последующую историко-политическую судьбу как владыки данной территории. Отсюда и превратное понимание сущности идеологии: вместо того, что она есть в действительности (например: орудие холодной войны), Зиновьев мыслит ее как самоцель.

В конце жизни выступления Зиновьева имели двойственный характер: формально научные, на деле сугубо политические, в рамках традиционного отстаивания державных интересов России. "Научные" аспекты этих выступлений анекдотичны и являют лишь ностальгию их автора о временах былых, когда еще верилось в силу философской мысли и ее роли в политике.

Ара Мусаян

Париж, 30 июня 2006

штучки и штукенции

2006-06-14T09:58:00.000-07:00

чтобы увеличить картинку, нажмите на нее курсором

Купание в российской армии

Пиджин Рашен ин Чайна

Казанские свечи

Государственные слезы

Фал-los

попалось в книге М. Гаспарова "Записи и выписи" (М., 2001)

еще штучки

они

В архивах сайта сего

2006-06-13T07:18:00.000-07:00

вечер журнала «Мосты» 23 июня в 18 часов
Памяти Александра Зиновьева visio некролог
Избранное из стихов и похожего за последние 30 лет
Вдогонку Геннадию (Айги)
Геннадий Айги. Теперь Всегда Снега
Из письма к Aркадию Ровнеру
Просыпаясь, подумал
Размышление, переходящее в событие
Побег в окрестности Реймса (резюме повести)
Там, где родился "Soliloquium". Фотографии Бориса Лежена
У Башни Мертвых Яблони в Цвету (поэма)
Два новых текстотворения
Афоризмы Антонио Порхиа
"Они" среди своих (из коллекции Вадима Ковды)
Штучки и Штукенции
Читая ночью Иосифа Б.
Накопилось с весны
Разговоры с Виктором Кульбаком
Буквально с любовью (visio поэма)
Приближаясь к Парижу (книга стихов 1998)
Собор (глава, исключенная из повести «На улице Парижа»)
Опоздание Трубадура (лирическая сюита)
Там, где Мозель и Рейн (фрагменты 80-х, сборник)
Veritas Filia Temporis (эссе)
По дороге в Остенде

Памяти Александра Зиновьева visio некролог

2006-05-22T07:54:00.000-07:00